"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Может, там сучок. Или пропитка.

— Я это первым делом проверил, — сказал Гринько. — Я туда лазил с фонарём и с лупой, чем немало повеселил вашу банщицу. Доска обыкновенная. Липа. Такая же, как соседние.

Он снял очки.

— Это как если бы кто-то там стоял, — сказал он. — Всю ночь.

Астахов положил фотографии.

— Вы это в заключение внесли?

— Разумеется, нет, — сказал Гринько. — Я внёс в заключение то, что относится к причине смерти. А это я снял для себя.

Он открыл ящик стола и достал коробку — картонную, обувную, подписанную маркером «Разное».

— Четвёртая, — сказал он. — Я вам про неё в октябре говорил.

Он положил снимки внутрь.

Астахов успел увидеть, что в коробке лежат: конверт с чёрно-белыми фотографиями, пожелтевшая машинопись, пачка снимков посвежее и сложенный лист миллиметровки.

— Аркадий Львович.

— Что?

— Зачем вы их храните?

Гринько закрыл коробку и поставил на место.

— Я тридцать два года пишу «установлено», — сказал он. — Мне это нравится. Мне нравится, что после меня остаётся бумага, в которой всё правда.

Он сел.

— И примерно раз в три года мне попадается то, про что правду написать нельзя, — сказал он. — Не «не хочется», а нельзя: у меня нет метода, которым это доказывается. Если я это напишу, я стану плохим экспертом, а плохой эксперт хуже, чем никакого.

— И вы складываете в коробку.

— И я складываю в коробку, — сказал Гринько. — Чтобы это где-то было.

Он посмотрел на Астахова поверх очков.

— Вам шестьдесят три года будет когда-нибудь, — сказал он. — И вы поймёте, что самое страшное — это не то, что мир странный. Самое страшное — это когда ты его видел странным и никому не сказал, и умер, и с тобой это ушло.

Он подвинул к себе бумаги.

— Я, между прочим, завещание переписал, — сказал он буднично. — Коробки завещал вам. Все четыре.

Астахов посмотрел на него.

— Аркадий Львович.

— Не благодарите, — сказал Гринько. — Вы их потом проклянёте. Там четыреста двенадцать листов и ни одного вывода.

В подвал на Тополиной Астахов приехал в четыре утра, прямо из бани, и Пашка приехал через сорок минут, потому что Астахов позвонил ему и сказал одно слово: «Нужен».

Они искали вдвоём.

Пашка листал картотеку, Астахов — книгу, и на сорок восьмом листе он остановился.

«БАННЫЙ ЖИЛЕЦ, он же обдериха, он же третий пар. Обличье: не показывается, а показывается — не запоминается. В пару виден очертанием. Признаки места: пропадает по венику за ночь; после третьего пара на полке остаётся мокрый след, где никто не сидел; печь при нём не угорает. Повадка: живёт при бане, при прачечной, при котельной с водой. Людей не трогает. Своим считает того, кто при бане работает долго, и такого бережёт. Особо и наиважнейшее: своя баня для него — как для человека дом. Всё, что в бане, — его. Кто в его бане поднял руку на человека, тот поднял руку в чужом дому. Особо второе: сам он не мстит и не карает. Не потому, что добр, а потому, что не умеет. Он умеет только показать — и ждать, что придёт тот, кто разберётся. Приговор: ОПАСЕН ПРИ УСЛОВИИ. Условие: третий пар, полночь, и не искать его. Соблюдающему — безвреден и полезен.»

Ниже, другими чернилами:

«Приписка. В 1957 году в Волоцке банный жилец выложил на полке гребень. Гребень был женский, и по нему нашли ту, что пропала осенью, и того, кто её.

Пишу для тех, кто будет после: они к нам обращаются. Не часто, раз в поколение, и всегда так — не словом, а вещью на видном месте.

И вот что важно понять. Он кладёт вещь не всякому. Он кладёт её тогда, когда знает, что придёт кто-то, кто прочтёт.

Если тебе положили — значит, тебя уже посчитали за своего. Думай, хочешь ли ты этого. Е. Астахов, 1993»

Астахов дочитал и долго сидел.

Пашка стоял за его плечом и читал вместе с ним.

— Брат, — сказал он. — Это же тебе положили.

— Мне.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю, — сказал Астахов.

Он закрыл книгу и посмотрел на брата.

— Это значит, что в этом городе меня знают, — сказал он. — Не в отделе. Там.

— И что ты будешь делать?

Астахов встал.

— Работать, — сказал он. — У меня в бане труп, и его туда положил человек. Тварь мне на это указала, и указала точно. Дальше моё дело.

Пашка помолчал.

— А номерок? — спросил он.

— Номерок — это адрес, — сказал Астахов. — Он не мог мне сказать словами, поэтому дал единственное, что у него было под рукой и что можно понять.

— Шкафчик тридцать один пустой.

— Значит, дело не в шкафчике, — сказал Астахов. — Дело в тридцати одном.

Глава 38. Тридцать один

Литвину Астахов позвонил в тот же вечер.

Они встретились у сторожки ЖЭУ, в темноте, при свете лампочки над дверью.

— Гордей Никитич, я к вам с предложением, и оно вам не понравится.

— Говорите.

Астахов объяснил.

Он объяснял минут десять: что такое конфиденциальное содействие, как оно оформляется, что даётся псевдоним, что настоящая фамилия хранится отдельно и что за это иногда платят небольшие деньги.

Литвин слушал, не перебивая.

— Нет, — сказал он, когда Астахов закончил.

— Гордей Никитич.

— Нет, — повторил дворник спокойно. — И я вам объясню почему, а вы не обижайтесь.

Он поставил метлу к стене.

— Я вам звоню, потому что вы меня в июле попросили, — сказал он. — Вы попросили как человек человека. Я вам за это до конца жизни обязан, потому что за сорок лет меня никто не просил.

— И?

— И как только это станет бумагой, — сказал Литвин, — я перестану быть человеком, которого попросили, и стану человеком, которого используют. Это разное, товарищ майор. Оно и звучит по-разному, и внутри по-разному.

Он помолчал.

— И ещё, — сказал он. — Меня в девяносто первом били не в милиции.

Астахов поднял голову.

— Вы сказали — в милиции.

— Я сказал так, потому что