"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Четвёртая обрывалась на середине.

Астахов сидел за столом и смотрел на вторую строку.

Гагаринская, 41, квартира 108.

Он знал этот адрес наизусть, потому что год назад, в октябре, записывал его в блокнот со слов Марины Юрьевны Тищенко, чья дочь Алина жила там с матерью и была найдена в Заречном парке у старой танцплощадки.

Настя жила на Гагаринской, 41.

В квартире девяносто шесть, двумя этажами ниже.

Астахов очень медленно опустил лист.

«Ж., ок. 25. Не из них. Смотрит».

Насте было двадцать шесть.

Алине Тищенко — девятнадцать, и она начала видеть в августе позапрошлого года, и в октябре её убрали, и это сделали Инквизиторы, и Астахов знал это точно, потому что ему сказал об этом в роще человек, которому незачем было врать.

Но список был не инквизиторский.

Инквизиторы не печатают на лазерном принтере.

Астахов встал, подошёл к окну и постоял, глядя на ноябрьский двор, где тётя Люба, несмотря на снег, о чём-то спорила с соседкой у второго подъезда.

Потом он вернулся к столу, перевернул лист и посмотрел на дату в углу страницы, поставленную Изотовой при подклейке.

Клочок был найден в подъезде на Гагаринской двенадцатого июля этого года.

А напечатан — судя по обрывку колонтитула в самом низу, который никто, кроме него, не заметил бы, потому что он был высотой в полтора миллиметра, — четвёртого апреля прошлого года.

За неделю до моста.

Александр Фрост

Тёмная сторона Северодольска. Книга № 8: Третий пар

Глава 36. Звонок в три часа

Телефон зазвонил в три часа семь минут ночи, четвёртого декабря.

Астахов проснулся мгновенно — за полтора года он разучился просыпаться медленно — и увидел на экране «Литвин Г. Н.».

— Да.

— Товарищ майор. — Голос у дворника был ровный, но слишком быстрый. — Я вас разбудил.

— Говорите.

— Закипает, — сказал Литвин.

Астахов сел на кровати.

— Где?

— Автобус четырнадцатый, — сказал Литвин. — Я с ночной смены ехал, у нас в ЖЭУ аварию прорвало, я до двух чистил. Сел на конечной в Ключах в два сорок, вышел на Полевой в три ноль две.

— Кто?

— Мужчина, — сказал дворник. — Сидел через проход, впереди. Лет тридцати пяти — сорока. В синей куртке, из этих, рабочих, с капюшоном. Шапка тёмная.

— Лицо?

— Не разглядел. Он в окно смотрел. — Литвин помолчал. — Товарищ майор, я его не рассматривал. Я, когда почуял, сначала подумал, что мне мерещится, потому что я двадцать лет в этом автобусе езжу и от людей в нём тянет обыкновенно.

— Опишите, что почуяли.

— Как чайник, — сказал Литвин. — Я вам в октябре говорил. Не как от больного. Поднимается что-то и держится.

— Сильно?

— Сильно, — сказал он. — Я такое за сорок лет раз двадцать чуял, и я вам честно скажу: сильнее, чем сегодня, было один раз.

— Когда?

— В восемьдесят девятом, — сказал Литвин.

Астахов уже одевался.

— Где он вышел?

— Не знаю, — сказал дворник. — Я вышел первый. Я, товарищ майор, вам сейчас скажу вещь, за которую мне стыдно: я вышел на своей остановке и пошёл домой. Я не догадался проехать дальше.

— Вы всё правильно сделали.

— Ничего я не правильно, — сказал Литвин. — Я сорок лет живу и до сих пор ухожу, когда надо оставаться.

Четырнадцатый маршрут шёл от Ключей через Заводскую, Литейную, Полевую, Кедрина и заканчивался у железнодорожного вокзала.

Сорок одна остановка. Ночью — три рейса.

Астахов приехал в парк автоколонны в шесть утра и к восьми имел на руках путевой лист и запись с салонной камеры машины, которая шла тем рейсом.

Запись была плохая.

Камера в салоне висела над кабиной, смотрела назад и работала в четыре кадра в секунду, и в темноте, при внутреннем освещении, лица на ней превращались в светлые пятна.

Он отсмотрел рейс четыре раза.

В два сорок в Ключах вошли шестеро, включая Литвина — его Астахов узнал по метле, которую дворник вёз в чехле.

На третьей остановке вошёл мужчина в тёмной куртке с капюшоном.

Он прошёл до середины салона, сел у окна и всю дорогу смотрел в стекло. Ни разу не повернулся к камере. На двадцать восьмой остановке — «Улица Кедрина, поликлиника» — встал и вышел.

Сорок одна минута в кадре и ни одного кадра с лицом.

— Ну, — сказал Шмелёв, отодвигаясь от экрана. — Поздравляю. У нас есть мужик в куртке.

— И время.

— И время, — согласился Шмелёв. — Мишань, ты понимаешь, что мы сейчас делаем? Мы ищем человека, потому что дворнику показалось, что от него пахнет.

— Не показалось.

— Я это даже не оспариваю, — сказал Шмелёв, и вот это было ново. — Я про другое. Допустим, я тебе верю. Допустим, дед действительно чует. И что? Что мы напишем в постановлении?

— Ничего.

— Вот и я о чём.

Шмелёв откинулся на стуле, вытянув больную ногу.

— Ладно, — сказал он. — Давай тогда по-нашему, по-полицейски. Кто ездит четырнадцатым в три ночи?

— Смена, — сказал Астахов. — Кто заканчивает в два и кто начинает в четыре. Комбинат, депо, хлебозавод, охрана, ЖЭУ.

— И он вышел у поликлиники на Кедрина.

— Там рядом ничего нет, — сказал Астахов. — Поликлиника, аптека, два жилых дома и стоянка.

— Значит, живёт в одном из двух домов.

— Или пересаживается.

— Ночью?

— Или идёт пешком, — сказал Астахов. — Оттуда до промзоны двадцать минут.

Шмелёв записал.

— Знаешь, что мне не нравится? — сказал он. — Мне не нравится, что мы ищем не жертву и не преступника. Мы ищем человека, который ещё ничего не сделал.

— Пока не сделал.

— Пока, — сказал Шмелёв. — И вот это «пока» мне и не нравится, потому что если он что-то сделает, то мы с тобой будем знать, что дворник нам про него сказал за три дня.

Три дня они работали по маршруту.

Радченко обошёл оба дома у поликлиники — сто двенадцать квартир, восемьдесят открывших. Молодой Витя сидел на остановке две ночи подряд. Шмелёв обзвонил четыре предприятия и получил списки ночных смен.

Мужчин от тридцати до