"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Вы человек рабочий и, я думаю, проверять умеете. Проверьте хоть одного.

Когда проверите — я напишу третье».

Третье письмо, сентябрьское, было длиннее обоих и заканчивалось так:

«Вы спрашивали, зачем мне это.

Затем, Леонид Егорович, что у меня было так же, как у вас, и мне никто не написал. Я узнал сам, поздно, и теперь трачу свою жизнь на то, чтобы другие узнавали вовремя.

Я знаю, что вы хотите спросить о другом. Вы хотите спросить, вернётся ли что-нибудь.

Я отвечу честно, потому что врать вам не собираюсь: я не знаю. Я знаю только, что там, где они уходят, кое-что меняется. Люди, которым не помогли, иногда начинают выздоравливать. Я видел это дважды.

Больше я не скажу ничего. Решайте сами.

К письму прилагаю восемь адресов. Восьмой — не человек, а место. Туда лучше не ходите. Там живёт то, чего я не понимаю, и оно старше всех восьмерых».

Астахов дочитал последний абзац дважды.

— «Туда лучше не ходите», — сказал Кожухарь. — Михаил Сергеевич, вы понимаете, что это про ваш дом?

— Понимаю.

— И как вы это объясните?

— Никак, — сказал Астахов. — Я не знаю, что этот человек думает про мой дом.

Кожухарь сложил письма в папку.

— Я вам скажу, что я думаю, — сказал он. — Я думаю, что автор писем — человек с очень определённым устройством головы. Он не приказывает. Он не угрожает. Он даёт факты, которые можно проверить, и оставляет выводы за адресатом.

— И это работает лучше приказа.

— Это работает лучше приказа, — сказал следователь. — Крайнов у вас в августе тоже сам всё придумал. Ему просто дали, из чего.

Он застегнул папку.

— Я вас, кстати, вывожу из-под проверки, — сказал он буднично. — Не сегодня, дня через три, когда оформлю. В подвале была женщина, и она била снизу вверх, а вы, извините, метр восемьдесят четыре.

Астахов молчал.

— Не благодарите, — сказал Кожухарь. — Мне ваша версия с самого начала нравилась больше, просто я обязан был проверить вас первым. Так работает система, и вы это знаете лучше меня.

Он посмотрел на Астахова.

— А вот теперь я задам вопрос, который вам не понравится.

— Задавайте.

— Что у вас в подвале на самом деле, Михаил Сергеевич?

Астахов выдержал паузу.

— Записи, — сказал он. — Девять веков наблюдений за тем, чего не бывает. Мой род вёл их с тринадцатого века и продолжает вести.

Кожухарь посмотрел на него внимательно.

Потом коротко усмехнулся.

— Ладно, — сказал он. — Не хотите — не говорите.

Никодимыч пришёл сам, в сторожку рынка Астахов не ездил — сторож приехал к нему домой, на Восьмую Заводскую, в субботу вечером, и стоял у подъезда, пока Астахов не спустился.

— Не пойду наверх, — сказал он. — Мне у людей в квартирах неуютно.

Они пошли вокруг дома.

— Наши знают, — сказал Никодимыч. — Про то, что в Слободе у вас случилось. И про то, что этот, с монтировкой, был по нашему списку.

— Откуда знают?

— Оттуда же, откуда всегда, — сказал сторож. — Юра Стельмах двор метёт напротив автобусной остановки, а на остановке люди говорят.

Он засунул руки в карманы телогрейки.

— Я вам вот что хотел сказать, товарищ майор. Мы уходим.

Астахов остановился.

— Кто?

— Игорь из котельной уже уехал, — сказал Никодимыч. — В пятницу. Отопление пустил и уехал, он это специально дотянул. Алла Борисовна из больницы уволилась, у неё в Волоцке сестра. Юра до весны досидит, у него участок, он не бросит посреди зимы, а весной тоже уйдёт.

— А вы?

— А я останусь, — сказал сторож. — Мне семьдесят лет в этом городе. Я тут в семьдесят восьмом рынок сторожил, когда он ещё колхозный был. Куда я поеду.

Они обошли дом и вышли обратно к подъезду.

— Пётр Никодимович. Тот, кто пишет письма, — сказал Астахов. — Он в городе давно. Он знает про восемь адресов, и он знает про мой дом.

— Знаю.

— Вы могли бы его видеть.

— Я об этом три недели думаю, — сказал Никодимыч. — И вот что скажу. За последние года три ко мне в сторожку заходили сотни людей, я сторож, ко мне все идут: то ключ, то воду набрать, то посидеть. Я их не помню.

— А если он не заходил?

— То есть?

— Если он смотрел, — сказал Астахов. — Долго. Со стороны.

Сторож остановился.

— Тогда, — сказал он медленно, — я вам скажу одно. У нас на рынке напротив шестого ряда, через проход, стоит палатка с хозтоварами. Она стоит там лет пять и торгует хуже всех на рынке. Хозяйка меняется, продавцы меняются, а палатка стоит.

— И?

— И из неё видно весь шестой ряд, — сказал Никодимыч. — И третий тоже, где Пашка ваш стоял.

Пашка теперь читал по средам и субботам.

Астахов приезжал не всегда — иногда он просто знал, что брат внизу, и это знание было новым и странным.

В ту субботу они сидели в подвале вдвоём.

Пашка читал шестую тетрадь, за девяносто восьмой год, и делал выписки в школьную тетрадку — печатными буквами, крупно, как пишут люди, у которых почерк испортился до неразборчивости.

— Брат, — сказал он. — Я тут нашёл.

— Что?

— Дед пишет в феврале девяносто восьмого, за неделю до того, как к нему пришли. — Пашка нашёл строчку пальцем. — Вот: «Ходил в Заречье, к тихой в роще. Стоит. Спрашивал её про новое в городе, она не ответила, они не отвечают. Ушёл ни с чем».

— И?

— И через две страницы: «Мельком видел в городе человека, которого не могу вспомнить. Помню пальто. Записываю, потому что дед мой велел записывать таких, даже если кажется, что показалось».

Пашка поднял голову.

— Он видел его до того, как тот пришёл, — сказал он. — За неделю.

— Смотрел, — сказал Астахов.

— Смотрел, — кивнул Пашка. — Как этот твой писатель писем. Только тот на рынок смотрел, а этот на нашего деда.

Астахов сидел в кресле, положив руки на подлокотники.

— Паш. Это разные.

— Я понимаю, что разные, — сказал брат. — Я не дурак, брат, я в