"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Что ты им сказал?

— Правду, — сказал Пашка. — Что у меня есть ключ с сентября. Что я хожу читать по воскресеньям. Что в воскресенье ушёл в два ночи и всё запер.

— Про железо?

— Не спрашивали, — сказал Пашка. — Оно у тебя в описи как «изделия хозяйственного назначения, 43 шт.». Они на него посмотрели и записали.

Он потёр лицо.

— Брат, я тебе должен кое-что сказать, и мне это не нравится.

— Говори.

— В воскресенье вечером я был не один, — сказал Пашка.

Астахов повернул голову.

— Я в двенадцатом часу вышел покурить на крыльцо, — сказал Пашка. — Стою, курю. И вижу: у оврага, за гаражами, стоит машина с погашенными фарами. Не наша, слободских я всех знаю, там у людей «Жигули» и один «Опель».

— Какая?

— Тёмная. Внедорожник, старый. — Пашка пожал плечами. — Я тогда подумал: ну стоит и стоит, может, к Гринчукам приехали. Докурил и пошёл вниз читать.

— «Нива» Сомова тоже старая и тёмная.

— Она у оврага стояла, я утром в новостях видел, — сказал Пашка. — В том же месте.

Он повернулся к брату.

— Он смотрел за домом уже в воскресенье, — сказал он. — Может, и раньше. А зашёл только в среду.

— Значит, он ждал.

— Значит, он ждал, — сказал Пашка. — И знаешь что, брат? Я вот сейчас сижу и понимаю, что он ждал, когда я уйду. То есть он знал, что в доме кто-то бывает, и не хотел встретиться.

Астахов завёл машину.

— Куда мы? — спросил Пашка.

— К Шмелёву, — сказал Астахов. — Он на больничном и с ума сходит.

Глава 33. Двое в темноте

Шмелёв открыл дверь, опираясь на палку.

Палка была чёрная, с гнутой ручкой, и он взял её из шкафа покойного тестя, о чём сообщал каждому, кто приходил, — вместе с историей о том, что тесть его не любил и палка, вероятно, тоже.

— Явился, — сказал он. — Проходи. И родственника заводи, чего он на площадке мнётся.

Квартира у Шмелёва была однокомнатная, чистая до пустоты и с идеально прибранным письменным столом, на котором лежала «Занимательная орнитология» с закладкой на середине.

— Ты её читаешь? — спросил Астахов.

— Я её дочитываю, — сказал Шмелёв с достоинством. — Мне, между прочим, зашло. Ты знал, что сойка запоминает несколько тысяч мест, где спрятала жёлуди?

— Нет.

— А я теперь знаю. Я лежу тут пятый месяц... шестую неделю, — поправился он, — и знаю про соек всё.

Он сел, вытянув ногу, и лицо у него на секунду стало другим.

— Ну, — сказал он. — Рассказывай, что там у тебя. Мне Радченко звонил и наплёл ерунды.

Астахов рассказал.

Он рассказывал двадцать минут, и Пашка сидел на краю дивана и молчал, и Шмелёв слушал, не перебивая, и один раз попросил повторить про монтировку.

— Так, — сказал он, когда Астахов замолчал. — Я на больничном ещё три недели. Я гражданский человек с палкой. Меня к делу не подпустят на пушечный выстрел.

— Костя.

— Я не закончил. — Шмелёв поднял палец. — Я гражданский человек с палкой, у которого есть телефон, восемь лет знакомств в этом городе и полное отсутствие занятий. Мишань, я тебя умоляю. Я на этой неделе от скуки смотрел передачу про рыбалку.

Он придвинул к себе блокнот.

— Значит, так. Что у нас не сходится?

— Всё, — сказал Астахов. — Начиная с двери.

— Объясняй.

— Дверь в сени вырвали монтировкой, — сказал Астахов. — Грубо, с щепками внутрь. Сомов работал слесарем в депо двадцать лет, у него в машине ящик с инструментом. Такой человек вскрывает дверь чисто.

— Он торопился.

— Он ждал у оврага с воскресенья, — сказал Астахов. — Он не торопился.

Шмелёв записал.

— Дальше.

— Дальше свет, — сказал Астахов. — Когда я приехал, в подвале горели все четыре лампы. И на кухне горела лампочка. И в сенях.

— Ну, он же там ходил.

— У него был аккумуляторный фонарь на двести люмен, — сказал Астахов. — С собой. Человек, который лезет в чужой дом ночью и приносит такой фонарь, не включает верхний свет во всех комнатах.

Шмелёв поднял голову.

— То есть свет включил кто-то другой.

— Или кто-то другой не подумал его выключить, — сказал Астахов.

Пашка на диване пошевелился.

— Брат, — сказал он. — Я тебе ещё одно скажу. Я вчера в отделе всё думал, чего мне неспокойно, и ночью дошло.

— Ну?

— Книга, — сказал Пашка. — Она лежала закрытая.

Астахов очень медленно поставил чашку.

— Я в воскресенье ушёл в два ночи, — сказал Пашка. — Я читал сто сорок первый лист, про подменного, я его третий раз перечитываю. И я её оставил открытой на этом листе. Я всегда так делаю — ты сам говорил, что переплёт ломается, если каждый раз закрывать.

— А в среду она была закрыта.

— Закрыта, — сказал Пашка. — Я в новостях фотографию видел, там подставка в кадр попала. Закрыта.

Шмелёв смотрел то на одного, то на другого.

— Стоп, — сказал он. — Кто-то закрыл книгу?

— Кто-то закрыл книгу, — сказал Астахов.

— Мишань, я сейчас скажу очевидное, но я всё-таки скажу. Человек лезет в чужой дом, находит в подвале библиотеку, у него в кармане список с адресом этого дома. Он лезет туда, потому что ищет. И вот он находит главную книгу — самую старую, самую большую, на отдельной подставке, — и закрывает её.

— Он бы её унёс, — сказал Пашка.

— Он бы её унёс, — согласился Шмелёв. — Или хотя бы полистал. Он бы её на пол уронил. Он бы что угодно с ней сделал, кроме одного: аккуратно закрыть и оставить, где лежала.

Он постучал ручкой по блокноту.

— Так делает человек, который знает, что это, — сказал он. — И которому важно, чтобы с ней ничего не случилось.

Симоненко Валентину Ивановну Астахов нашёл в бане на Заводской, в женский день, и потому ждал её у служебного входа сорок минут.

Она вышла в семь вечера, в пуховике поверх халата, с мокрыми волосами, убранными под