"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— сказал он. — В марте я тебе сказал: приходи, я тебе не поверю, но выслушаю. Потом я честно признался, что соврал бы. Так вот, Астахов, за этот год я передумал ещё раз.

— И?

— И теперь я думаю, что мне лучше не знать, — сказал Гурьев. — Не из трусости. Из арифметики: мне десять месяцев до пенсии, и если я узнаю что-то, чего не должен, я перестану тебя прикрывать, а прикрывать тебя больше некому.

Старший следователь Кожухарь Богдан Тарасович оказался человеком лет сорока пяти, невысоким, в аккуратном сером костюме, с манерой говорить негромко и делать паузы там, где обычно говорят.

Он допрашивал Астахова три часа.

— Михаил Сергеевич, объясните мне назначение помещения.

— Подвал под домом. Использовался дедом как хранилище.

— Хранилище чего?

— Книг, бумаг, личных записей.

— Мы насчитали четыреста шестьдесят единиц печатных изданий, — сказал Кожухарь, глядя в опись. — Из них, по предварительной оценке специалиста, сто девять — до тысяча девятьсот семнадцатого года. Отдельно — двенадцать рукописных тетрадей, датированных с тысяча девятьсот семьдесят третьего по две тысячи двадцать второй. Отдельно — рукописный том без выходных данных, предположительно составной, разного времени.

— Всё верно.

— Ваш дед был коллекционером?

— Мой дед был слесарем на комбинате, — сказал Астахов. — А это собирали до него.

Кожухарь сделал паузу.

— Михаил Сергеевич, я задам вопрос, а вы не обижайтесь. Что там написано?

— Я не всё прочитал.

— Вы владеете этим домом три года и не прочитали?

— Я узнал про подвал в октябре прошлого года, — сказал Астахов. — И я его читаю с тех пор. Там девятьсот лет записей, Богдан Тарасович. Их нельзя прочитать за год.

— И о чём они?

Астахов выдержал паузу — не для эффекта, а потому, что решал.

— О местных суевериях, — сказал он.

Кожухарь записал.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь про август. Расскажите мне про дело Крайнова.

Астахов рассказал: три эпизода, список из восьми строк, тетрадь в клетку, показания Крайнова, экспертиза, стационар.

— Кто имел доступ к материалам дела?

— Следственная группа. Прокурор. Эксперты. Адвокат.

— Сколько человек?

— Одиннадцать.

— Вы допускаете утечку?

— Я допускаю, — сказал Астахов, — что список существовал до Крайнова.

Кожухарь поднял голову.

— Поясните.

— Крайнов на допросе сказал, что адреса с первого по седьмой ему дали, — сказал Астахов. — Это в протоколе, том второй, лист сто девять. Мы искали того, кто дал, и не нашли. Дело ушло с этой дырой.

— И вы полагаете, что покойный Сомов получил список от того же лица.

— Я полагаю, что это надо проверить, — сказал Астахов. — И это самое разумное, что можно сделать в ближайшие сутки, пока у Сомова не остыл телефон.

Кожухарь долго на него смотрел.

— Михаил Сергеевич, — сказал он. — Вы сейчас понимаете, что даёте мне версию, которая выводит вас из-под подозрения?

— Понимаю.

— И вам не приходит в голову, что именно так и выглядит выгораживание себя?

— Приходит, — сказал Астахов. — Я двенадцать лет в розыске. Я и не такое видел.

Кожухарь неожиданно усмехнулся — коротко, одними глазами.

— Ладно, — сказал он. — Телефон Сомова мы уже изъяли.

Письмо от Кислицына пришло на четвёртый день после отстранения.

Обычный конверт, без обратного адреса, штемпель другого города — Астахов посмотрел на штемпель ровно один раз и потом сознательно не запоминал.

Внутри лежал листок в клетку, исписанный мелким аккуратным почерком.

«Майор.

Мне сообщили. Не спрашивайте кто; у нас есть свои способы узнавать про своих, и они медленные, но надёжные.

Я не могу приехать и не приеду, и вы это понимаете.

Пишу вот зачем.

Вы сейчас будете думать, что виноваты. Что дом ваш, ключи ваши, книга ваша. Я это знаю, потому что за двести двенадцать лет насмотрелся на людей, которые в беде первым делом ищут свою вину, — это, кстати, отличает вас от тех, кто по-настоящему виноват: те ищут чужую.

Так вот. Вы не виноваты.

Мы, тихие, живём среди вас четыреста лет и всё это время знаем, что рано или поздно кто-нибудь придёт. Мы к этому привыкли, как привыкают к погоде. Хвощ знал. Зина знала. Я знаю.

Единственное, что за все эти годы менялось, — это то, кто приходит.

Раньше приходили те, кому мы мешали. Теперь приходят те, кому мы ничего не сделали, и приходят по чужой подсказке.

Вот подсказку и ищите, майор. Она важнее нас всех.

Про восьмой адрес.

Я думаю, тот, кто пишет письма, не знает, что в вашем доме. Он написал «там живёт то, чего я не понимаю, и оно старше всех восьмерых» — так пишут не про род и не про книгу. Так пишут про место, куда заглянули и не разобрались.

Значит, он у вас был. Не внутри — я думаю, внутрь он не заходил, иначе написал бы конкретнее. Он был рядом. Смотрел.

Значит, он в городе давно.

И последнее.

Вы мне в августе сказали «простите». Я тогда не ответил как следует, потому что был не в себе.

Отвечаю сейчас: мне не за что вас прощать, а вот благодарить есть за что. Ваш род девятьсот лет держал про нас записи и девятьсот лет писал внизу «безвреден». Вы не представляете, майор, как редко нам такое доставалось от людей с оружием.

Берегите напарника. Он хороший, хоть и решил ничего не видеть. Это разумно с его стороны, и вы на него за это не сердитесь.

А. М.»

Астахов прочитал письмо четыре раза, потом сжёг его в раковине, потому что в квартире отстранённого сотрудника, в отношении которого идёт проверка, не должно лежать писем без обратного адреса.

Он смотрел, как оно горит, и думал о фразе «он был рядом; смотрел».

Дом на Тополиной стоял последним на улице. За ним начинался овраг, а за оврагом — гаражи.

С гаражей был виден весь двор.

Пашку допросили в тот же день, дважды: сначала Кожухарь, потом опер из области.

Он вышел из отдела в шесть вечера и позвонил брату из автомата у почты, потому что телефон у него забрали.

— Брат.

— Ты где?

— На углу Стеклова. Меня отпустили.

Астахов приехал за ним через двадцать минут.

Пашка сел в машину, и с минуту они молчали.

— Спрашивай, — сказал