"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Крайнов замер.

Это было видно: он замер весь, целиком, как замирает человек, которому назвали то, о чём он восемь месяцев запрещал себе думать.

— Она мне двенадцатого декабря сказала, — проговорил он. — Что ей не больно. Она мне сказала: Витя, сегодня совсем не больно, посиди со мной.

— Да.

— Она мне это сказала, а через неделю её не стало!

— Через неделю её не стало, — сказал Астахов. — И это не он.

Крайнов повернулся к нему, и в этот момент Шмелёв прыгнул.

Он взял его правильно — на руку, на разворот, к стене.

И Крайнов, падая, ударил вслепую, назад и вниз, и попал.

Шмелёв сказал коротко и очень отчётливо то, что сказал, — и это была единственная фраза за весь год, которую Астахов потом не воспроизводил вслух, — и не выпустил.

Через восемь секунд Крайнов лежал лицом в кафель, а штырь звенел по полу в конце перехода.

Шмелёв сел на пол, привалившись к стене, и посмотрел на свою левую ногу выше колена.

— Ох ты ж, — сказал он тоненько. — Мишань. Мишань, я, кажется, того.

— Не двигайся.

— Я и не двигаюсь.

Астахов уже говорил в рацию — приёмный покой был в сорока метрах, и через полминуты в переходе стало людно.

А ещё через несколько секунд рядом со Шмелёвым опустился на корточки Кислицын — сам едва стоявший, с тёмным левым боком, — и положил ладонь ему на плечо.

Просто положил. Небрежно, мимоходом, как кладут, чтобы придержать.

Шмелёв дёрнулся.

Потом перестал дёргаться.

Он сидел, прислонившись затылком к стене, и лицо у него медленно разжималось: сначала лоб, потом брови, потом рот. Так разжимается лицо человека, у которого только что вынули из ноги раскалённое.

Он поднял глаза на фельдшера.

Он смотрел на него секунды три.

— Так, — сказал Шмелёв.

— Дышите, — сказал Кислицын.

— Я дышу. — Шмелёв не отводил взгляда. — Что вы сейчас сделали?

— Ничего.

— Вы сейчас что-то сделали.

— Я вам придержал плечо, — сказал Кислицын. — Вы в шоке, у вас кровопотеря, вам сейчас поставят капельницу и всё будет хорошо. Смотрите на меня и дышите.

— Я смотрю, — сказал Шмелёв. — Я на вас, между прочим, очень внимательно смотрю.

Подбежали с каталкой, и разговор кончился.

К Шмелёву в палату Астахов пришёл на третий день, когда того перевели из реанимации.

Палата была на четверых, но лежал он один — остальные три койки стояли застеленные.

— О, — сказал Шмелёв. — Наконец-то. Я тут с ума схожу. Мне телевизор не дают, телефон разрядился, а зарядку я забыл дома, потому что меня везли на каталке.

— Держи.

— Что это?

— Зарядка, — сказал Астахов. — И книжка.

Шмелёв посмотрел на обложку.

— «Занимательная орнитология», — прочитал он. — Мишань. Ты вот это купил мне в подарок.

— Это единственное, что было в киоске внизу.

— Врёшь ты всё, — сказал Шмелёв с удовольствием. — Ты специально. Ты меня наказываешь за то, что я прыгнул.

— Ты прыгнул правильно.

— Я прыгнул правильно и получил в ногу, — сказал Шмелёв. — Это, между прочим, у меня первое ранение за двенадцать лет. Я думал, я до пенсии доработаю с одной царапиной от кота.

Он поёрзал, устраиваясь.

— Хирург сказал: месяц лежать, месяц ходить с палкой. Мишань, ты представляешь меня с палкой?

— Представляю.

— Я тоже представил и решил, что заведу хорошую, — сказал Шмелёв. — С набалдашником. Буду ею на планёрках стучать.

Астахов сел на соседнюю койку.

Они помолчали.

— Ну, — сказал Шмелёв другим голосом. — Спрашивай.

— Я не собирался.

— Собирался. Ты сидишь на койке напротив и молчишь уже минуту, а обычно ты молчишь после того, как я задал вопрос. — Шмелёв повернул голову. — Ты хочешь знать, что я помню.

— Хочу.

— Я всё помню, — сказал Шмелёв.

В коридоре проехала каталка, и было слышно, как одно колесо болтается.

— Я сидел у стены, — сказал Шмелёв. — У меня нога была как в кипятке. Я такой боли в жизни не чувствовал, и мне было очень страшно, я тебе честно скажу, я думал — всё, кончилась карьера, будет протез. И потом подошёл этот ваш фельдшер и положил мне руку на плечо.

— И?

— И боль ушла, — сказал Шмелёв. — Мишань, она не притупилась. Она ушла. Вся, целиком, за одну секунду. Как выключили.

Астахов молчал.

— Я потом три дня в реанимации лежал и вспоминал, — сказал Шмелёв. — И я тебе скажу, до чего я додумался. Я додумался до шока. Организм в шоке выбрасывает всякое, я про это читал, эндорфины и прочее. Такое бывает: люди с переломами бегут и не чувствуют.

— Бывает.

— Бывает, — согласился Шмелёв. — Только это не оно. Потому что оно ушло ровно тогда, когда он положил руку, и вернулось через сорок минут, в операционной, когда его рядом не было.

Он замолчал.

— Костя, — сказал Астахов.

— Не надо.

— Костя, я тебе скажу.

— Не надо! — Шмелёв сказал это громко и тут же поморщился от собственного голоса. — Слушай меня. Я тут три дня лежал и думал не только про руку. Я думал про тебя.

Он приподнялся на локтях.

— Ты мне в апреле рассказал про учёт и про метки. И знаешь, что я тогда почувствовал? Облегчение. Потому что оно, хоть и звучало как бред, было про людей. Про организацию, про списки, про то, что кто-то кому-то звонит и запрещает делать запросы. Это я понимаю. Это я двенадцать лет ловлю.

— Да.

— А это, — сказал Шмелёв, — не про людей.

Он лёг обратно.

— Я это понял в переходе, когда он сидел рядом со мной с дыркой в боку и держал меня за плечо, — сказал он. — Я на него посмотрел и понял, что смотрю не на человека. И я тебе честно скажу, Мишань: у меня внутри в этот момент что-то сделало вот так. — Он показал пальцами, как захлопывается. — Как ставень. Само.

Астахов сидел не двигаясь.

— И я лежал