"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Я поднял февральское дело, — сказал он без предисловий. — И июньское, и августовское, и заодно перерыл свой архив за тридцать лет.

— Зачем?

— Затем, что мне интересно, — сказал Гринько. — Я эксперт, Астахов, а не понятой. Садитесь.

Он разложил на столе три листа.

— Смотрите. Февраль, промзона: раневой канал трёхгранный, ширина грани четыре миллиметра, глубина одиннадцать сантиметров. Август, рынок: то же самое, ширина грани четыре, глубина двенадцать. Совпадение по типу орудия — полное.

— Это я знаю.

— А вот этого не знаете. — Гринько положил четвёртый лист, пожелтевший, с машинописью. — Тысяча девятьсот девяносто девятый год. Мужчина, около шестидесяти, найден в подвале на Литейной. Раневой канал трёхгранный, ширина грани четыре, глубина десять. Личность не установлена, дело приостановлено.

Астахов взял лист.

— И вот пятый. — Гринько положил ещё один. — Тысяча девятьсот восемьдесят седьмой, не моё, я тогда только пришёл, вёл Соловьёв. Женщина, около пятидесяти. Тот же канал. Личность не установлена.

— Аркадий Львович.

— Я не закончил, — сказал эксперт. — Оба раза в графе «личность» стоит прочерк. Оба раза паспорт при них был. И оба раза — я специально смотрел — паспорт выдан в районе, где к моменту проверки архива не оказалось.

Он снял очки.

— Астахов, я тридцать один год пишу заключения, и я никогда не сводил их в одну кучу, потому что это не моя работа. А вчера свёл. И у меня получилось, что в этом городе примерно раз в десять лет кто-то убивает людей без прошлого одним и тем же редким способом.

— И вы решили мне это отдать.

— Я решил вам это отдать, — сказал Гринько. — Потому что мне шестьдесят три, и потому что я, кажется, наконец понял, зачем всё это время держал у себя те три коробки.

Он собрал листы в папку и подвинул через стол.

— Раз в десять лет, — повторил он. — Астахов, ваш инженер с восьмого месяца отпуска — он не первый. Он даже не десятый. Кто-то делает это давно и с перерывами, и у меня очень плохое чувство насчёт того, что перерывы — это не лень.

— А что?

— А то, — сказал Гринько, — что каждый раз это делает новый человек.

Кислицына Астахов предупредил лично, в тот же день, у больничной ограды.

Фельдшер выслушал и долго молчал.

— Значит, за Хвоща, — сказал он.

— Вы его знали?

— Восемь лет, — сказал Кислицын. — Я у него гвозди покупал. Он мне однажды сказал: Аркаша, тебе бы уехать, ты слишком долго на одном месте. Я ему ответил, что мне тут удобно.

Он посмотрел на свои руки.

— Он был старше меня на сорок лет, — сказал он. — Я думал, он меня переживёт.

— Аркадий Матвеевич, вам надо уехать сейчас.

— Куда?

— Куда угодно. На две недели. Я найду, я договорюсь с подстанцией.

Кислицын покачал головой.

— У меня послезавтра сутки, — сказал он. — А послепослезавтра ещё сутки, потому что Ленка в декрете и подмениться некому.

— Аркадий Матвеевич.

— Майор. — Фельдшер посмотрел на него. — Я двести двенадцать лет прожил при болеющих. Я за это время видел четыре войны и три эпидемии, и всякий раз мне говорили: уезжай.

— И вы уезжали?

— Дважды уезжал, — сказал Кислицын. — И оба раза потом жалел. Не потому, что был герой. А потому, что мне некуда девать себя, когда рядом никто не болеет. Я в тридцать девятом году сидел два месяца в чистой деревне, и это было хуже, чем всё остальное.

Он застегнул форменную куртку.

— Я буду осторожен, — сказал он. — Я не буду ходить один и не буду выходить из корпуса ночью. Больше я вам ничего не обещаю.

Астахов помолчал.

— Тогда я поставлю у больницы машину.

— Ставьте, — сказал Кислицын. — Только не у главного входа, а у приёмного. Он придёт со стороны приёмного, если он вообще что-то понимает.

— Почему?

— Потому что я там работаю, — сказал фельдшер. — И потому что его жена лежала в третьем корпусе, а от третьего корпуса к приёмному ведёт одна дорожка. Он по ней ходил три недели каждый день.

Крайнова нашли не наблюдением.

Его нашла Лида Ковач, которая четыре дня подряд, никем не назначенная, разбирала изъятое из комнаты Хвощина, и на пятый день, в среду, принесла Астахову тетрадный лист.

— Миш. Это было в его трудовой книжке. Между страниц.

Лист был сложен вчетверо. На нём печатными буквами, шариковой ручкой, был написан текст:

«Аркадий Матвеевич.

Я знаю, кто вы. Я не собираюсь никому говорить.

Я хочу поговорить о моей жене. Её звали Елена, она лежала в третьем корпусе с 28 ноября по 19 декабря. К ней ходил ваш.

Я не сумасшедший. Я восемь месяцев проверял и всё сошлось.

Если вы согласны поговорить — приходите в субботу к семи утра на своё место, я подойду.

Если не придёте, я всё равно узнаю, что мне надо».

Подписи не было.

Астахов держал лист двумя пальцами.

— Он ему написал, — сказал он.

— И тот пришёл, — сказала Лида. — Двенадцатое августа — это вторник, а не суббота. Значит, они уже виделись до этого, и не один раз.

— Или он ходил на своё место каждое утро, как всегда, и на третье утро дождался.

Астахов положил лист в пакет.

— Лида. Ты по своей воле четыре дня разбирала вещи из общежития?

— По своей.

— Почему?

Лида пожала плечами.

— Потому что мужику пятьдесят четыре года и у него не было ни одной фотографии, — сказала она. — Меня это, знаешь, зацепило сильнее, чем всё остальное. Я подумала: если у человека нет вообще ничего, то хоть кто-то должен перебрать его гвозди.

Экспертиза почерка ничего не дала — печатные буквы, писано левой рукой, вывод: «идентификация невозможна».

Зато дала бумага.

Тетрадный лист был вырван из тетради в клетку, восемнадцать листов, производства фабрики в области, партия ограниченная, продавалась в трёх сетях.

А главное — на листе остался вдавленный след от того, что писали страницей выше.

Лида работала с ним полтора дня.

— Читаю по буквам, — сказала она, положив перед Астаховым увеличенный снимок. — Тут восемь