"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Он подвинул Астахову кружку.

— Кто-то ходит со списком, — сказал он. — И этот кто-то, я думаю, взял его у вашей родни.

Глава 28. Брат

Пашка пришёл сам, в воскресенье, в девять вечера.

Он не звонил и не предупреждал. Он просто стоял во дворе на Восьмой Заводской, у детской площадки, с рюкзаком у ног, и курил, и было видно, что стоит он тут не первый час.

— Здорово, брат.

— Здравствуй.

Тётя Люба, сидевшая на лавочке у второго подъезда, посмотрела на них с профессиональным интересом.

— Миш, это кто?

— Родственник.

— Ой, а похож! — обрадовалась тётя Люба. — Вот прям одно лицо.

Пашка посмотрел на неё, потом на брата.

— Вообще ни разу, — сказал он.

— Ну как же ни разу. Глаза!

— Тёть Люб, — сказал Астахов. — Мы пойдём.

— Идите, идите. — Она устроилась удобнее. — Я тут посижу.

Они поднялись. Астахов поставил чайник, Пашка сел на табурет у окна и осмотрел кухню.

— Бедно живёшь.

— Как есть.

— Я думал, у майоров лучше. — Пашка потёр лицо ладонями. — Ладно. Я, брат, приехал сдаваться.

Он рассказывал сорок минут, и Астахов не перебил его ни разу.

— Он пришёл в январе, — сказал Пашка. — Числа двадцатого. Мужик лет сорока пяти, инженер, руки чистые, куртка приличная. Встал у стола и полчаса смотрел, как я торгую. Потом дождался, когда никого, и говорит: мне сказали, вы разбираетесь.

— Кто сказал?

— А кто им всем говорит. — Пашка махнул рукой. — Соседка, тётка с рынка, кто-то из тех, кому я помог. Слухом земля.

— Дальше.

— Дальше он рассказал про жену. — Пашка смотрел в стол. — У него жена умерла в декабре. Сорок два года. Легла в больницу с обычным, а через три недели её не стало. Диагноз он мне назвал, я не запомнил, я в этом ничего не понимаю.

— И?

— И он сказал: последний месяц к ней ходил один и тот же санитар. Не по делу. Просто заходил, постоит, руку положит — и уйдёт.

Астахов очень медленно поставил чашку.

— Он сказал: жене после этого становилось легче, — продолжал Пашка. — И она сама говорила: Витя, вот он придёт — и не болит. А потом она умерла. И он себе это сложил.

— Как сложил?

— А как это складывают, брат? — Пашка поднял глаза. — Он решил, что тот из неё тянул. Что он ходил и по капле забирал, и потому ей делалось легче, а потом стало нечего забирать.

В кухне гудел холодильник.

— И что ты ему сказал? — спросил Астахов.

Пашка молчал долго.

— Я сказал, что такие есть, — проговорил он. — Что они называются больничными жильцами и что они кормятся чужой болью.

— Это правда.

— Это правда, — сказал Пашка. — Я ему сказал правду, брат. Только я ему не сказал второй половины, потому что сам её не знал. Что они берут только ту боль, которая и так есть. Что они прибавить не могут. Что в книге про них написано «безвреден».

Он положил руки на стол.

— У меня нет книги, — сказал он. — Я тебе в марте это говорил, и ты решил, что я жалуюсь. А я объяснял.

— Ты продал ему железо.

— Я продал ему железо, — сказал Пашка. — Три штуки. За девять тысяч. И объяснил, как. И сказал, по каким признакам искать: что они всегда при больнице, что они не стареют, что у них документы всегда с какого-нибудь погорелого архива.

Астахов встал и подошёл к окну.

Во дворе тётя Люба всё ещё сидела на лавочке и разговаривала с кем-то из третьего подъезда.

— Про архивы ты откуда знаешь? — спросил он, не оборачиваясь.

— От отца, — сказал Пашка. — Он говорил: если хочешь найти тихого — смотри, откуда паспорт. Они все берут паспорта в местах, где нечего проверять. Так делали и до войны, и после.

— И ты это сказал человеку, который пришёл мстить.

— Сказал.

— Пашка.

— Я знаю! — Он ударил ладонью по столу, не сильно, и тут же убрал руку. — Я знаю, брат. Я поэтому и уехал в марте. Не от тебя, не от твоих разговоров, а потому, что я в феврале прочитал в газете про Ильчука и понял, что второй раз за зиму продал железо человеку, которому нельзя.

— И где ты был полгода?

— В Волоцке. У тётки. — Пашка усмехнулся криво. — Пол пилил на даче. Знаешь, как хорошо не думать, когда пилишь пол?

— А сейчас?

— А сейчас я приехал в четверг, — сказал он. — Пришёл на рынок за вещами, я там у Никодимыча коробку оставил. И Никодимыч мне сказал, что Хвоща убили. И как убили.

Он поднял голову.

— Я его знал, брат, — сказал Пашка. — Хвоща. Мы полгода в соседних рядах стояли. Он мне зимой чай носил, у него был термос, а у меня нет. Он мне ни разу ничего не сказал про то, кто он. И я, дурак, не понял.

В подвал он привёл Пашку в понедельник вечером.

Он думал об этом три дня и все три дня находил причины не делать, и все причины были разумные.

Потом он вспомнил дедову приписку про то, что ключ дают не всякому, а железо раздали, и поехал за братом на съёмную комнату в Литейный переулок.

— Ты серьёзно? — сказал Пашка в машине.

— Серьёзно.

— Брат, ты подумай. Ты меня туда пустишь, а я, знаешь, человек ненадёжный. Я тебе за два года дважды продал не тому.

— Знаю.

— И всё равно?

— И всё равно, — сказал Астахов.

Он открыл калитку, потом дом, потом отодвинул левый стеллаж и вставил ключ в дверцу за фальшивой стеной.

Пашка стоял позади и молчал.

Замок пошёл с тем тяжёлым звуком, с каким проворачивается механизм, сделанный тогда, когда железо ещё берегли.

— Иди, — сказал Астахов.

Пашка спустился по кирпичной лестнице и остановился внизу.

Он стоял, наверное, минуту.

Потом пошёл вдоль стеллажей — медленно, читая корешки, и не касаясь