"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Астахов смотрел на снимок.

Это был список.

Восемь строк. Каждая — фамилия и адрес, написанные печатными буквами.

Три первые строки были перечёркнуты — не аккуратно, а от руки, наискось.

«РЯБИНИНА — филармония, Кедрина 2, кв. по адр. Стеклова 44—17» — перечёркнуто. «ДОРОФЕЕВА — аптека 14, Стеклова 31, кв. Стеклова 33—9» — перечёркнуто. «ХВОЩИН — рынок Заводская, 6 ряд, общ. Литейная 22» — перечёркнуто. «КИСЛИЦЫН — 3 подстанция, Заводская, кв. неизв.»

Пятая, шестая и седьмая строки читались обрывками: «...ИМОВ, рынок, сторожка», «ГАВРИЛЮК, котельная...», «СТЕЛЬМАХ, ЖЭУ...».

Восьмую Лида не расшифровала.

— Тут вдавленности почти нет, — сказала она. — Он на восьмой строке уже почти не давил. Или писал её в другой раз, другой ручкой.

Астахов смотрел на четвёртую строку.

«КИСЛИЦЫН — 3 подстанция, Заводская, кв. неизв.»

— Костя, — сказал он. — Какое сегодня число?

— Девятнадцатое.

— Кислицын на сутках с восьми утра двадцатого.

Шмелёв уже поднимался со стула.

Глава 30. Восьмая строка

Двадцатого августа во Второй городской больнице дежурили четверо: Астахов и Шмелёв у приёмного покоя, Радченко с молодым во дворе, ещё две машины на подъездах.

День прошёл впустую.

Кислицын отработал сутки: восемь вызовов, две госпитализации, между вызовами — приёмный покой, каталки, санитарки, обычная работа.

К вечеру Шмелёв доел третий пирожок и сказал:

— Мишань, я тебе хочу сказать одну вещь, а ты не обижайся.

— Говори.

— Мы сидим тут двенадцать часов и сторожим фельдшера, — сказал Шмелёв. — Фельдшера, Мишань. Не свидетеля, не потерпевшего, не подозреваемого. Просто мужика, который есть в чьём-то списке.

— И?

— И я в этом участвую, — сказал Шмелёв. — Я хочу, чтоб ты знал, что я в этом участвую сознательно, а не потому, что ты меня попросил.

Он смял пакет.

— И ещё, — сказал он. — Я за год научился одной штуке. Когда ты чего-то не говоришь — надо смотреть, куда ты смотришь. Ты сегодня двенадцать часов смотришь на этого Кислицына так, как в феврале смотрел на живого Ильчука и как в июне — на дворника.

Астахов молчал.

— Не отвечай, — сказал Шмелёв. — Я не спрашиваю. Я просто говорю вслух, чтобы ты знал, что я не идиот.

В двадцать три сорок бригада уехала на вызов.

В ноль пятьдесят вернулась.

В два ночи во двор больницы въехала машина скорой с третьей подстанции — не их, чужая, — и Астахов встал.

— Это не шестая бригада, — сказал он.

— Ну и что? Тут двенадцать подстанций в городе.

— Это третья подстанция, — сказал Астахов. — А третья подстанция возит во Вторую городскую только по своему участку. У них сейчас две бригады на выезде, и обе я слышал по рации десять минут назад: одна на Полевой, вторая в Ключах.

Шмелёв уже открывал дверь.

Машина стояла у приёмного покоя с включёнными габаритами и с открытой задней дверью.

Водителя не было.

Каталку выкатили наполовину — она стояла в проёме, перекрывая вход, и на ней лежал сложенный вдвое матрас.

— Пусто, — сказал Шмелёв. — Мишань, тут пусто.

Астахов обошёл машину.

Тревожная кнопка на посту охраны не была нажата. Санитарка, куривавшая у угла, сказала, что машина стоит минут пять и что из неё вышел мужчина в форме скорой и пошёл в корпус.

— Какой?

— Обыкновенный. В синем. С сумкой.

— Куда пошёл?

— В третий, — сказала санитарка. — Через переход.

Третий корпус соединялся с приёмным покоем крытым переходом длиной метров сорок — застеклённым с одной стороны, с трубами под потолком, с лампами через одну.

Астахов пошёл первым.

Кислицына они увидели в середине перехода.

Он стоял спиной к стеклу, спокойно, опустив руки, и разговаривал с человеком в синей форменной куртке скорой, который стоял в трёх шагах и держал в правой руке что-то короткое.

— ...она умерла девятнадцатого декабря в четыре утра, — говорил человек. — Вы в тот день были на смене.

— Был, — сказал Кислицын.

— Вы к ней заходили.

— Заходил.

— Зачем?

— Затем, что ей было больно, — сказал фельдшер. — У неё болело так, как болит в последние дни, и обезболивание уже не держало. Я заходил и снимал на час-полтора. Она в эти часы спала.

Астахов сделал шаг.

Крайнов повернул голову.

Ему было сорок четыре года. Обычное лицо, очки, короткая стрижка, трёхдневная щетина. Форменная куртка была ему велика в плечах.

В руке он держал гранёный штырь.

— Виктор Леонидович, — сказал Астахов. — Полиция. Положите на пол.

— Вы опоздали, — сказал Крайнов.

— Никто не опоздал. Положите.

— Я про другое, — сказал он.

И тут Астахов увидел, что Кислицын стоит неправильно.

Не спокойно — а так, как стоят, когда держатся: левой рукой за поручень, и рукав куртки на левом боку тёмный.

— Он уже, — сказал Кислицын почти виновато. — Минуты три назад. Ничего, майор, я это переживу, у меня было хуже.

Крайнов посмотрел на него с ненавистью, от которой у него дрожали губы.

— Он не умирает, — сказал он Астахову. — Понимаете? Я его достал, и он стоит. Обычный человек бы лежал.

— Виктор Леонидович...

— Так и с теми было! — сказал Крайнов, повышая голос. — С той, из филармонии, — я её достал, а она стояла и смотрела. И с аптечной. Они не как мы. Они не умирают, как мы, они просто перестают.

— Что вы с ними сделали?

Крайнов открыл рот и закрыл.

— Я их закопал, — сказал он. — В Заречном, за родником, где стройку бросили. Я вам покажу.

Шмелёв двинулся вбок — по стенке, широко, отводя линию.

Он был профессионал, и он делал это правильно, и Крайнов на него не смотрел.

— Виктор Леонидович, — сказал Астахов ровно. — Ваша жена лежала в третьем корпусе с двадцать восьмого ноября. Двадцать первого декабря вы забрали её вещи. У неё был рак, четвёртая стадия, диагноз поставлен восьмого ноября.

— Замолчите.

— Она умерла от болезни, — сказал Астахов. — Не от него. От болезни, которая началась за полтора года до того, как он к ней зашёл.

— Он ходил каждый день!

— Он ходил каждый день, потому что ей было больно, — сказал Астахов. — И