"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Но я вам, товарищ майор, скажу другое, раз уж вы спрашиваете. Я его пятнадцать лет знал в лицо. Я к нему пятнадцать лет подходил за черенками. И я ни разу от него ничего не чуял — ни хорошего, ни плохого, ни болезни, ни здоровья.

— И что это значит?

— То же, что с вами, — сказал Литвин. — Пусто.

Он поставил локти на колени.

— Я вам в июне сказал: вы третий, кого я не слышу. Так вот я, наверное, соврал.

— Как соврал?

— Не соврал, а не подумал, — сказал Литвин. — Я вам считал только людей, которых знаю близко. А если считать всех, кого я за жизнь встретил и не услышал, — их наберётся десятка два.

Астахов сидел очень тихо.

— Опишите их.

— Да не опишешь. — Литвин потёр щёку. — Они разные. Гардеробщица в филармонии, я туда с внучкой соседкиной ходил. Мужик из котельной на Литейной, я к нему за трубой ходил. Санитарка в больнице, я лежал в шестнадцатом с ногой. Ну и вот Аркадий Матвеевич.

Он поднял голову.

— И знаете что? — сказал он. — Они все хорошие.

— В смысле?

— В прямом, — сказал Литвин. — Я сорок лет хожу и слушаю. Я вам скажу как есть: люди по большей части ничего, а по краям всякие. А вот эти, которых я не слышу, — они все хорошие. Ни одного дурного за сорок лет. Гардеробщица пальто подаст и улыбнётся. Аркадий Матвеевич мне черенок бесплатно отдал, когда я деньги забыл.

Он помолчал.

— Я об этом думал, — сказал он. — Я думал: может, я их не слышу как раз потому, что они хорошие? А потом решил: нет. Хорошие тоже умирают, и я их слышу.

Астахов достал блокнот.

— Гордей Никитич. Мне нужны все, кого вы можете вспомнить.

— Зачем?

— Затем, — сказал Астахов, — что кто-то, кажется, слышит их лучше меня.

Глава 27. Заозёрский район

Заозёрье Шмелёв пробил за полдня и пришёл с распечаткой, которую держал двумя пальцами, как держат неприятную находку.

— Значит, так, — сказал он. — Посёлок Заозёрье, Заозёрский район. Население на сегодня — четыреста двенадцать человек. Мебельная фабрика закрыта в девяносто третьем. Отдел внутренних дел расформирован в две тысячи первом, функции переданы в райцентр.

— Архив?

— Вот. — Шмелёв поднял палец. — Архив паспортного стола сгорел. В феврале две тысячи третьего. Пожар, короткое замыкание, акт есть, я его нашёл.

Астахов положил ручку.

— То есть паспорта, выданные в Заозёрье до две тысячи третьего, ничем не подтверждаются.

— Ничем, — сказал Шмелёв. — Дальше. Я взял базу и посмотрел, сколько сейчас в Северодольске живёт людей с первичным паспортом Заозёрского ОВД.

— Сколько?

— Двадцать шесть, — сказал Шмелёв. — Двадцать шесть человек, Мишань. Из них восемнадцать — нормальные, я их проверил за два часа: приехали в девяностых, работают, дети, кредиты, штрафы, всё как у людей.

— А восемь?

— А восемь — вот. — Он выложил на стол лист. — Восемь человек без единого следа. Ни детей, ни браков, ни кредитов, ни машин, ни штрафов. Все живут в городе двадцать и больше лет, все работают на одном месте, все на низовых должностях, все одинокие.

Астахов взял лист.

«1. Хвощин Аркадий Матвеевич, 1971 г. р., торговец. — УБИТ 12.08. 2. Дорофеева Зинаида Львовна, 1966 г. р., фармацевт, аптека №14, Стеклова, 31. 3. Никодимов Пётр Никодимович, 1963 г. р., сторож вещевого рынка. 4. Кислицын Аркадий Матвеевич, 1974 г. р., фельдшер, 3 п/с. 5. Гаврилюк Игорь Тарасович, 1969 г. р., оператор котельной. 6. Рябинина Ольга Ильинична, 1972 г. р., гардеробщица, филармония. 7. Стельмах Юрий Данилович, 1965 г. р., дворник, ЖЭУ-4. 8. Мезенцева Алла Борисовна, 1970 г. р., санитарка, Вторая городская».

Астахов прочитал список дважды, и на второй раз у него похолодели пальцы.

Четвёртый номер он знал лично.

Третий номер — Никодимыч, сторож рынка — стоял с фонарём над телом Хвощина и говорил «ну человек, мёртвый».

— Костя, — сказал он ровно. — Сколько из этих восьми сейчас на месте?

— В смысле?

— Живы и на работе.

Шмелёв взял телефон.

Он звонил сорок минут.

— Так, — сказал он наконец, и голос у него был уже другой. — Хвощин мёртв. Кислицын на смене, был вчера, есть сегодня. Никодимов на месте, я с ним говорил, он не понял, чего я хочу. Гаврилюк в котельной, вышел вчера в ночь. Стельмах метёт двор, я звонил в ЖЭУ. Мезенцева в отпуске с первого августа, отдел кадров говорит — уехала.

— А ещё двое?

Шмелёв посмотрел на него.

— Дорофеева Зинаида Львовна, фармацевт, — сказал он. — Не выходит на работу с четвёртого августа. Заведующая аптекой писала заявление в полицию восьмого. Материал в отделе на Стеклова, отказной, потому что «признаков криминала не установлено, вероятен добровольный выезд».

— А Рябинина?

— Рябинина Ольга Ильинична, гардеробщица филармонии, — сказал Шмелёв. — Не выходит с двадцать шестого июля. Филармония на ремонте до сентября, гардероб закрыт, её никто не искал. Заявлений нет.

В кабинете было тихо.

— Трое, — сказал Астахов. — Одна убита, двое пропали.

— Мишань. — Шмелёв сел. — Кто эти люди?

Материал по Дорофеевой Астахов забрал в тот же день.

Он был тонкий: заявление заведующей, объяснение соседки, справка о том, что абонент не отвечает, рапорт участкового и постановление об отказе.

Квартиру вскрывали в пятницу, с понятыми.

Однокомнатная на Стеклова, чистая, пустая тем же способом, каким была пуста комната Хвощина. Койка, стол, чайник. В шкафу — три халата и два платья.

Ни одной фотографии.

В прихожей на полу лежала аккуратная стопка почты, накопившейся за две недели.

А в кухне, на столе, стояла кружка с недопитым чаем, покрывшимся плёнкой, и лежала раскрытая книга — «Лекарственные растения средней полосы», издание шестьдесят четвёртого года, потрёпанная так, как трёпаются книги, которые читают всю жизнь.

— Она собиралась вернуться к чаю, — сказала Лида.

— Дверь?

— Замок целый. Никаких следов. — Лида прошлась по комнате. — Миш, тут не было борьбы. Тут вообще ничего не было. Она встала из-за стола и ушла.

Астахов присел у порога и приподнял край линолеума.

Под линолеумом, в углублении, вычищенном в бетоне чем-то узким, лежала медная заготовка.

Он посмотрел на