"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Что там? — спросила Лида.

— Мусор, — сказал Астахов.

Он опустил линолеум и разгладил его ладонью.

В подвал на Тополиной Астахов спустился в пятницу вечером, с восемью фамилиями в кармане.

Он искал не статью — он искал слово.

«Тихий» в «Книге родов и обличий» встречалось трижды, и все три раза не как название породы, а как определение: «тихая» про студёную, «тихий брат» про подменного, «тише прочих» про кого-то на сорок первом листе.

Слова «тихие» как общего имени в книге не было.

Астахов нашёл его в тетрадях.

Восьмая тетрадь, за две тысячи четвёртый год, дедовым почерком, уже мельче, чем в семидесятые:

«Пишу про тихих, потому что в книге про них общего нет, а надо бы.

Тихими у нас зовут не породу, а образ жизни. Тихий — это всякий, кто живёт среди людей долго, не берёт лишнего и не мешает. Он может быть тихоболью, может быть домовым жильцом, может быть кем угодно из тех, про кого в книге написано „безвреден“.

У них у всех одно общее устройство: они устраиваются при деле. Тихий не сидит в лесу. Тихий идёт туда, где люди ходят каждый день и где на него не смотрят: при больнице, при рынке, при бане, при котельной, при гардеробе. Место, где ты весь день на виду и где тебя никто не помнит, — самое надёжное укрытие, какое есть.

Второе общее: бумаги. Всякому тихому раз в тридцать-сорок лет нужно новое имя, потому что он не стареет. Берут там, где нечего проверить: в местах, где архив сгорел, утонул или потерян. У нас в области таких за век было четыре.

Записываю это и думаю, надо ли. Тот, кто прочтёт, получит готовый способ их находить. Мы, Астаховы, потому и находили — по этому самому.

Решил записать. Кто читает эту тетрадь, тот сидит в подвале с ключом, а ключ у нас дают не всякому.

Приписка через год. Ключ дают не всякому, а мы всё равно раздали железо. У Витьки в дому лежит семьдесят с лишним штук, и Витьки нет, а железо есть.»

Астахов дочитал и долго сидел, положив ладони на клеёнку обложки.

Дед написал это двадцать один год назад.

Через год после этой записи Пашке было пятнадцать, и он уже три года жил без отца, и никто не позвал его в подвал.

Астахов перечитал последний абзац дважды, потом закрыл тетрадь и поставил её на место, ровно в свой промежуток между седьмой и девятой.

Он поднялся наверх, вышел на крыльцо и постоял в темноте.

Дом на Тополиной стоял последним на улице; за оврагом светились гаражи, у соседей лаяла собака, и августовская ночь пахла остывшей пылью и чьим-то поздним костром.

Астахов обошёл дом кругом — медленно, по всему периметру, — и осмотрел все четыре стены, оба крыльца, окна и калитку.

Насечек не было.

Ни свежих, ни старых, кроме тех трёх, что появились на столбе калитки в ноябре и которые он с тех пор не трогал.

Он вернулся, запер дом и по дороге к машине вдруг понял, что впервые за год проверил свой собственный дом не так, как проверяют место преступления, а так, как проверяют жильё.

Никодимова Петра Никодимовича Астахов нашёл в сторожке на рынке вечером в субботу.

Сторожка была два на три, с окном на ворота, электроплиткой и продавленным диваном. На стене висел календарь за прошлый год и вырезанная из журнала фотография речного берега.

— Опять вы, — сказал Никодимыч. — Я всё рассказал.

— Пётр Никодимович, я не про Хвощина.

— А про что?

Астахов сел на табурет и положил на стол между ними медную заготовку — свою, тёплую.

Никодимыч посмотрел на неё.

Он не отшатнулся, как Пашка в марте. Он сделал другое: закрыл глаза и посидел так секунды три, будто у него отпустило что-то, что болело давно.

— Ну наконец-то, — сказал он.

— Пётр Никодимович.

— Я уж думал, никого не осталось. — Сторож открыл глаза. — Я в апреле в Слободу ездил, к дому вашему. Постоял у калитки и ушёл. Замок висит, трава по пояс. Я решил — всё, кончился род.

— Не кончился.

— Вижу, — сказал Никодимыч. Он посмотрел на Астахова внимательно, снизу вверх. — Вы который? Егора Кузьмича внук?

— Внук.

— А который? Их двое было.

— Я старший. Пашка — двоюродный.

— Пашку знаю, — сказал сторож, и лицо у него закаменело. — Пашка тут стоял полгода в третьем ряду.

Астахов не пошевелился.

— Расскажите, — сказал он.

Никодимыч встал, налил в чайник воды из бутыли, поставил на плитку и только потом заговорил.

— Нас тут было немного, — сказал он. — Тихих. Вы знаете это слово?

— Знаю.

— Ну вот. Тихие. Мы не лезем, нас не трогают. — Он сел обратно. — Хвощ гвоздями торговал. Зинаида Львовна в аптеке. Оля в филармонии, пальто принимала. Юра двор метёт. Аркаша на скорой. И я вот тут сижу с семьдесят восьмого года, сторожу этот рынок, когда его ещё колхозным звали.

— Вы все знакомы?

— Не то что знакомы. — Никодимыч подумал. — Мы друг друга видим. Как вы, наверное. Встретились на улице, кивнули и разошлись. У нас не принято собираться, это опасно.

— Почему?

— А потому и опасно, — сказал он, — что теперь троих нету.

Чайник зашумел.

— Пётр Никодимович. Кто вас может знать по списку?

Сторож долго молчал.

— Список у нас не пишут, — сказал он. — Никогда. Ни мы, ни ваши. Егор Кузьмич и тот не писал — он в книгу писал породу, а не адреса. Я его спрашивал однажды: Кузьмич, а чего ты нас не переписываешь? Он сказал: перепишу — и кто-нибудь найдёт.

— И всё-таки кто-то нашёл.

— Кто-то нашёл, — сказал Никодимыч.

Он снял чайник с плитки.

— Я вам одну вещь скажу, — проговорил он, наливая. — Я семьдесят лет тут живу. Нас за это время убивали трижды. В тридцать восьмом — не буду рассказывать. В шестьдесят первом — по глупости, деревенские. И вот сейчас.

— Чем отличается сейчас?

— Тем, что раньше нас брали за то, что мы попались на глаза, — сказал сторож. — А сейчас нас берут по одному. Тихо, по адресам, без крика. Хвоща — за поддонами. Зину —