"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Ей было лет шестьдесят. Полная, красная от пара, с руками, которые Астахов узнал сразу, потому что видел такие у Тамары Ильиничны в декабре позапрошлого года и у Кислицына в апреле: обваренные, рабочие, с въевшимся навсегда.

— Валентина Ивановна?

— Я.

— Полиция.

Она посмотрела на удостоверение внимательно и без всякого испуга.

— По насечкам? — спросила она.

Астахов не сразу нашёлся.

— Почему вы решили?

— А больше не по чему, — сказала Симоненко. — Ко мне за сорок лет полиция ходила два раза: в девяносто третьем, когда у нас в бане кран украли, и в ноябре прошлого года, когда участковый приезжал столбы фотографировать.

Она застегнула пуховик.

— Пойдёмте, я вас до автобуса провожу. Мне на девятнадцать двадцать.

Они пошли вдоль забора.

— Валентина Ивановна, вы знаете, что означают эти насечки?

— Знаю, — сказала она.

Астахов повернул голову.

— Три косые, — сказала Симоненко, глядя под ноги. — Ставят, когда кого-то не стало. Я это знаю с сорок девятого года, мне бабка показала на воротах, когда у нас в Слободе одну женщину увезли.

— Кто вам бабка?

— Никто, — сказала банщица спокойно. — Соседка. Я к ней бегала, она мне рассказывала.

— Вы сами...

— Нет, — сказала она, не дав договорить. — Я обыкновенная, товарищ майор. Я ничего не вижу и не чую, я в бане работаю с семьдесят восьмого года. Я просто знаю, потому что жила рядом с теми, кто знал.

Она остановилась у остановки.

— Ваш дед ко мне заходил, — сказала она. — Егор Кузьмич. Раз в год, осенью, приносил мне мешок картошки и сидел час.

— Зачем?

— Спрашивал, кто в Слободе новый, — сказала Симоненко. — Я ж в бане. У нас через баню весь район проходит, я всех знаю: кто приехал, кто заболел, кто запил, у кого зять объявился. Он приходил и спрашивал: Валя, кто новый?

Астахов стоял очень тихо.

— И вы говорили.

— И я говорила, — сказала она. — Сорок лет говорила. И ни разу не спросила, зачем ему.

Подъехал автобус, но она не пошла.

— В ноябре прошлого года на моём столбе появились насечки, — сказала Симоненко. — И на Гринчуковом. И на вашем. Три дома, товарищ майор, а Слобода у нас — сорок один дом.

— Что общего у трёх домов?

— Ничего, — сказала она. — Кроме того, что Егор Кузьмич ходил в эти три. К Гринчукам он ходил играть в дурака, ко мне за новостями, а третий дом — его собственный.

Она поправила платок.

— Я это участковому не сказала, — добавила она. — А вам говорю, потому что вы внук.

— Валентина Ивановна, вам страшно?

Банщица подумала.

— Мне шестьдесят три года, — сказала она. — Я в бане сорок семь лет. Знаете, чего я боюсь? Что ноги откажут и меня спишут в гардероб.

Она пошла к следующему автобусу и от двери обернулась.

— А вы ходите, — сказала она. — Как дед ходил. Раз в год, осенью. Только картошку не носите, у меня своя.

Литвина Астахов нашёл в третье воскресенье октября, во дворе на Полевой.

Дворников теперь было двое: Стельмах мёл дальнюю половину, а ближнюю — Пашка, в оранжевом жилете не по размеру, с видом человека, который третью неделю доказывает себе, что справляется.

— Брат, — сказал он вместо приветствия. — Ты Гордея Никитича?

— Его.

— Он в сторожке, у него обед.

Сторожка ЖЭУ была маленькая, с электроплиткой и двумя табуретками, и Литвин, увидев Астахова, тут же встал и налил вторую кружку, не спрашивая.

— Садитесь, товарищ майор. Вас, говорят, отстранили.

— Отстранили.

— Двор говорит, — сказал Литвин. — У нас двор всё говорит. Вчера сказали, что вы человека убили.

— А вы?

— А я сказал, что не убивали, — сказал дворник и сел. — Спрашивайте.

Астахов достал две фотографии.

Первая — Сомов Леонид Егорович, с водительского удостоверения. Вторая — Крайнов Виктор Леонидович, из августовского дела.

— Гордей Никитич. Вы этих людей видели когда-нибудь?

Литвин посмотрел внимательно, взял обе, поднёс к свету.

— Нет, — сказал он. — Не видел ни того, ни другого.

— Точно?

— Товарищ майор, я лица помню, — сказал он. — Я сорок лет в людей вглядываюсь, это профессиональная, так сказать, деформация. Не видел.

Астахов убрал фотографии.

— Тогда другой вопрос, — сказал он. — И он вам покажется совсем чудным.

— Валяйте.

— Вы говорите, что чуете, когда к человеку идут. Намерение.

— Чую.

— Как это выглядит?

Литвин подумал.

— Как сквозняк, — сказал он. — От человека тянет одним, а поверх — тянет другим. Как будто он стоит, а на него дует.

— И вы это чуяли на тех троих в августе?

— Не успел, — сказал Литвин, и лицо у него стало виноватым. — Я вам это и раньше не сказал, потому что стыдно. Я Аркадия Матвеевича видел за неделю до, покупал у него черенок. И я ничего не почуял. Ни от него — от него никогда не тянуло, он же из этих, из непонятных. Ни на нём.

— То есть намерение вы на них тоже не слышите.

— Похоже, что нет, — сказал Литвин. — На людях слышу. На них — нет. Они как в стороне от всего.

Астахов долго молчал.

— Гордей Никитич. А если наоборот?

— Как это?

— Не тот, к кому идут, а тот, кто идёт, — сказал Астахов. — Человек, который решил и уже год к этому идёт. От него тянет?

Литвин поставил кружку.

Он думал долго — так долго, что Астахов успел допить чай.

— Вы знаете, — сказал дворник наконец, — я про это никогда не думал. За сорок лет ни разу. Я всё слушал жертв, а искать надо было с другого конца.

— Так тянет или нет?

— Тянет, — сказал Литвин медленно. — Не так, как от больного, по-другому. От больного тянет ровно, как из погреба. А от такого... — Он поискал. — Как от закипающего чайника, за минуту до того, как засвистит. Что-то поднимается.

Он поднял глаза.

— Я это, товарищ майор, чуял раз двадцать за жизнь. И каждый раз думал, что человек болеет чем-то, чего я не