"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— сказал Гурьев. — Не как начальник, я тебе такого приказать не могу. Продай ты его. Или сдай. Или сожги, я не знаю. Тебе в этом доме второй раз за год ставят на калитку метки, а теперь ещё и трупы кладут.

— Второй раз?

Гурьев посмотрел на него.

— Ты думаешь, я в ноябре прошлого года не читал рапорт участкового по Слободе? — сказал он. — Там про порчу имущества на трёх домах. Три насечки на столбе калитки, дом двенадцать по Тополиной. Радченко тогда сам съездил и написал.

Астахов молчал.

— Я тебя не спрашиваю, что это значит, — сказал Гурьев. — Я тебе говорю: продай дом.

— Не продам.

— Знаю, — сказал Гурьев. — Иди работай.

Шмелёв вышел на службу восемнадцатого ноября, с палкой, и обставил это так, что об этом говорили в отделе три дня.

Он приехал к восьми, поднялся по лестнице пешком, отказавшись от помощи стажёра Вити с таким выражением лица, что Витя ещё неделю боялся к нему подходить, и вошёл в кабинет двести шесть с палкой наперевес.

— Так, — сказал он, оглядываясь. — Что тут без меня? Кондиционер починили?

— Нет.

— А батареи?

— Топят.

— Ну хоть что-то. — Он повесил куртку и сел за свой стол. — Мишань, я тебе сразу говорю: три месяца я на выезды не хожу, врач запретил. Я сижу, я бумажный человек, я теперь как Гурьев, только без кабинета.

Он открыл ящик стола и обнаружил там свой вентилятор.

— О, — сказал он. — А кто его убрал?

— Я. Октябрь.

— Логично, — согласился Шмелёв и убрал обратно.

Полдня он вникал.

К обеду он знал по делу Изотовой всё, что можно было знать по бумагам, и половину того, что в бумаги не попало.

— Значит, ей ничего не обещали, — сказал он.

— Ничего.

— Мишань, я двенадцать лет ловлю людей, и я тебе скажу так: это самое поганое из всего, что я про эту историю слышал. — Он потёр колено. — Потому что если бы ей пообещали, я бы понял: манипуляция, обещание, корысть. А тут человек написал: «я не знаю, вернётся ли что-нибудь». И она пошла с молотком.

— Она пошла, потому что ей сказали, что она не сумасшедшая.

— Вот именно, — сказал Шмелёв. — И вот это, брат, работает на любом. На мне бы сработало.

Он поднял голову.

— Я серьёзно, — сказал он. — Если бы мне полтора месяца назад, когда я лежал в реанимации, кто-нибудь прислал письмо и объяснил всё, что со мной было в том переходе, — я бы это письмо перечитал двести раз. И написал бы ответ.

Астахов молчал.

— Я к чему, — сказал Шмелёв. — Я к тому, что мне до сих пор никто ничего не объяснил, и я сам просил не объяснять, и я про это не жалею. Но ты имей в виду: я в этой очереди стою. И полгорода в ней стоит, просто они пока не знают.

Он придвинул к себе папку.

— Ладно. Работаем. Что у нас есть на писателя?

— Ничего.

— Не «ничего», — сказал Шмелёв. — У нас есть три вещи, и я их выписал, пока ты ходил обедать. Первое: он в городе не первый год. Второе: он знает такое, что можно узнать только вблизи, — телефонный разговор Сомова с сестрой, например.

— И третье?

— Третье мне не нравится больше всего, — сказал Шмелёв. — Он пишет письма только тем, у кого недавно умер близкий. Крайнов — жена, декабрь. Сомов — брат, март. Изотова — муж, февраль.

Астахов медленно выпрямился.

— Все трое — за один год.

— Все трое за один год, — сказал Шмелёв. — И все трое, Мишань, — по нашему городу. Значит, он их где-то берёт. Не из воздуха. Есть какое-то место, где он видит людей, у которых только что кто-то умер.

Он положил ручку.

— И вот тебе список мест, — сказал он. — Больницы. Морг. Загс. Похоронные конторы. Кладбища. Собес. Нотариусы.

— Их в городе сотни.

— Сотни, — согласился Шмелёв. — А человек один, и он в них где-то сидит уже лет пять, а может, и двадцать пять. Тихо. Никому не мешает.

Он посмотрел на Астахова.

— Тебе это ничего не напоминает? — спросил он.

Двадцать восьмого октября, ровно через год после того утра в Заречном парке, Астахов заехал к Ильчукам.

Ксюша училась в девятом классе и была этим по-прежнему оскорблена, но уже вяло.

Марина резала пирог.

— Год, — сказала она вдруг, когда Ильчук вышел за чайником.

— Что?

— Год, как вы к нам ходите. — Она посмотрела на Астахова. — Первый раз вы пришли в феврале. Я считала.

— В феврале.

— Ну да, я и говорю: почти год. — Она положила нож. — Михаил Сергеевич, я вам хочу сказать одну вещь. Я её долго думала.

— Говорите.

— Я знаю, что вы к нему ходите, а не к нам, — сказала Марина. — И я знаю, что с Серёжей что-то не так, и что вы про это знаете. И я вас об этом никогда не спрошу.

Астахов молчал.

— Не потому, что боюсь, — сказала она. — А потому, что мне сорок лет, у меня дочь в девятом классе и второй год спокойной жизни. Я это заработала.

Она снова взялась за нож.

— Вы ходите, — сказала она. — Ходите, сколько надо. Только садитесь уже за стол по-человечески, а не в прихожей.

К матери Астахов поехал в первых числах ноября.

Нина Егоровна встретила его в дверях и первым делом сказала:

— Тебя восстановили.

— Восстановили.

— Мне тётя Люба сказала. Она мне звонила.

— Тётя Люба звонила вам?

— Она мне с апреля звонит раз в две недели, — сказала мать спокойно. — Мы с ней договорились.

Астахов постоял в прихожей.

— Мам.

— Разувайся.

Они сели на кухне. За окном шёл первый снег — мокрый, ноябрьский, тающий на асфальте, — и Нина Егоровна поставила чайник и достала варенье.

— Ну, — сказала она. — Ты решил?

— Нет.

— Год прошёл.

— Прошёл.

Мать села напротив.

— Я тебе не тороплю, — сказала она. — Я тебе про