Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Слухи текли мимо, как густой дым, не цепляясь ни за уши, ни за мысли.

— …упал, говорю. С коня…

— Олег? Да ладно…

— Я тебе говорю: пал. В Овруче. Там давка была…

У неё перехватило дыхание. В груди стало тесно, сердце сжалось, как от удара кулаком. Скулы заныли от напряжения, но лицо не дрогнуло — застыло ровным, непроницаемым. Даже руки остались спокойно опущенными вдоль тела, будто не имели к ней отношения.

В стороне двое купцов в роскошных мехах стояли, укутанные до ушей, и, перегнувшись через прилавок, шептались вполголоса — но слова их были острыми, будто тонкие ножи.

— Ярополк теперь всю Деревскую возьмёт.

— Возьмёт… а Новгород?

— До Новгорода дойдёт, вот увидишь. Раз Олега нет…

— Потише, дурак! Княгиня рядом!

Один ткнул другого локтем, глаза их вспыхнули тревогой. Они сразу стихли, склонили головы, принялись перебирать товар, делая вид, что всматриваются в ткань, но взгляды ускользали к Кире, быстрые, оценивающие, как у людей, ждущих грозы.

Кира двинулась дальше, спина прямая, шаги ровные, каждое движение — будто заранее продуманное, не дающее выдать ни одной мысли. Она будто не услышала ни крика, ни шёпота.

Но внутри ощущался ледяной провал — будто что-то привычное обрушилось, оставив пустоту.

«Если Олег мёртв, тогда…».

Она пробиралась сквозь толпу, где плелись пеньковые канаты, и там, под навесом, собрались старшие купцы: лица серьёзные, губы поджаты, а речь — тише, чем ветер, но каждое слово било прямо в ухо.

— …не сам он упал! Не бывает, чтобы княжич, воевода рядом, да на мосту под коня полезли люди…

Голос первого был хриплым, наполненным злостью и скрытым страхом, будто каждая фраза пряталась под коркой льда.

— Я слышал, конь понёс.

Второй, пониже ростом, мял в пальцах край пояса, голос его был сдавленным, будто он опасался услышать подтверждение.

— А коня кто спугнул? А?

— Ты думаешь…

Сомнение скользнуло между ними, но первый лишь скривил губы.

— Думаю? Я знаю. Ярополк двинул первым. Своего брата. Вот что я думаю.

Последние слова он прошептал почти беззвучно, сжав зубы, будто боялся, что их схватит сам воздух.

Кира шагнула ближе, её тень легла на канаты и сапоги мужчин. Купцы сразу заметили её, выпрямились, как звери, у которых вот-вот отнимут мясо. В их глазах мелькнула тревога, лица побледнели, стали сухими, будто высохшими от ветра.

Один кашлянул, натянуто, неестественно, пытаясь спрятать дрожь.

— Княгиня… товар смотреть будете?

Он старался говорить спокойно, но голос его срывался.

— Нет. Новости слушаю.

Слова Кира произнесла ровно, спокойно, без малейшего напряжения, а взгляд — прямой, тяжёлый — пронзал их насквозь. Воздух между ними стал глухим, вязким, как смола.

Купцы переглянулись, глаза у них заметались, словно искали, за что уцепиться.

— Новости? Какие новости, княгиня… торг живёт. Народ шумит…

Второй попытался улыбнуться, но губы у него дрожали.

— Олег мёртв?

Голос Кира не повысился, не дрогнул — прямая линия, чёткая, как лезвие ножа. Лицо её оставалось застылым, спокойным, как зимний ручей.

Мужчины замялись, как пойманные на воровстве коты: плечи опустились, взгляды — в сторону, пальцы дёргались на мехе.

— Ну… говорят… вроде как…

— Слухи, княгиня, слухи! Весна, оттепель, люди языками болтают…

Третий поспешил вставить, его голос дрожал, как у мальчишки, пойманного на лжи.

— Мне нужны не языки. Мне нужны факты.

Слова Кира прозвучали холодно, будто её голос и вправду был вылеплен изо льда — не терпел ни суеты, ни оправданий.

Старший из купцов вздохнул тяжело, плечи его опустились, в глазах появилось нечто упрямое, мрачное. Он не стал юлить:

— С мосту его вынесли, княгиня. Давка была… не знаю, как вышло, но… пал.

Его слова были тихими, но каждая фраза падала, как камень в воду.

Третий наклонился ближе, его голос был почти шёпотом, но в нём звенела резкость:

— Его люди говорили… он меч вынуть не успел. Своими затоптали.

Слово «своими» ударило по вискам Киры, но она не дрогнула. Глаза её были тёмными, почти стальными, лицо — неподвижным.

— Спасибо.

Она сказала тихо, но так, что их голоса тут же стихли, будто кто-то опрокинул чашу с водой. Кира развернулась, медленно, выверенно, словно каждое движение она отмеряла заранее.

Купцы смотрели ей вслед. Один придвинулся к другому, шепнул в самый край уха, голос его был едва слышен — сухой, как треснувшая ветка:

— Теперь очередь Владимиру…

Сосед резко оборвал, прошипел ему в ответ, а лицо его стало жёстким:

— Рот закрой. Она услышит!

— Она уже всё понимает. Посмотри на неё.

Голос третьего был низким, с хрипотцой, и слова его висели в воздухе, тяжёлые, будто гвозди в промёрзшей доске.

Кира не оглянулась. Шла дальше по торгу, будто плыл по густой воде, в которой каждое движение требовало усилия. Крики торговцев, звон железных весов, ругань у хлебных прилавков — всё казалось далёким, нереальным, смазанным, но злые, торопливые шепоты резали слух отчётливо, как острое лезвие по коже.

— Ярополк придёт за Новгородом.

Чей‑то голос был коротким, сдавленным, в нём ощущалась тревога и торопливость.

— Да, да…

Другой поддержал, шёпотом, словно боялся сказать это громко.

— Сначала отец. Теперь Олег. Кто следующий?

Вопрос прозвучал глухо, будто набат где-то под землёй. За ним повисла пауза.

— Тише ты…

Чужая рука легла на плечо говорящего — жест короткий, нервный, с угрозой.

Толпа замыкалась за спиной Киры, как волны, наступающие одна за другой на холодный берег. Гул множился, но ни один из голосов не терялся, не растворялся — всё было слышно, всё цеплялось за ухо, будто сама площадь дышала этими слухами, страхами, предчувствиями.

Каждый шаг отзывался тяжестью в груди. Воздух казался гуще, чем прежде, и ничто не могло укрыться в этом гуле: ни страх, ни тайна, ни чужая беда.

В тереме воздух стоял плотный, тягучий, будто пахло грозой, хотя за окнами было серо и тихо. Пахло пеплом, кислым потом, кислой капустой и застоявшимися шкурами, впитавшими в себя зимнюю стужу и тревогу. Кира, войдя в горницу, бросила плащ на лавку — ткань скользнула по дереву, оставив след влаги. Она не успела сделать и двух шагов к очагу, где тлели угли, как из полутьмы выступил Добрыня. Его плечи были ссутулены, лоб пересекали две глубокие морщины, взгляд был