Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Где-то сверху раздался грохот — кто-то наверху уронил дрова, звук раскатился по дому, как молния. Кира вздрогнула, плечи напряглись, лицо стало тревожным.

— Ты на стук реагируешь.

Добрыня смотрел внимательно, голос был хриплым, усталым, но без укора.

— Да.

— Боишься?

Кира встретила его взгляд прямо, не моргнув, и в её глазах блеснул острый холод.

— Очень.

Добрыня тяжело сел напротив, руки положил на колени, пальцы сжал до побелевших костяшек. Лицо стало бледным, губы сжались в тонкую линию.

— Я рядом. Не уйду.

Голос его был тихим, чуть хриплым, но в словах была твёрдость.

— Знаю.

Повисло короткое, глухое молчание, в котором потрескивали только угли в очаге. Добрыня заговорил шёпотом, будто боялся собственных слов, голос дрожал.

— А Владимир? Как переживёшь, если он…

— Не говори.

Кира оборвала резко, голос её резанул воздух, как сталь по стеклу.

— Но ты думаешь.

— Да.

— И что?

Она смотрела в очаг, голос был усталым, едва слышным, будто каждый слог вытягивал из неё остаток сил.

— Если он умрёт — я одна. Братислав один. Придётся защищать нас двоих.

Короткий вдох, скулы напряглись, взгляд потемнел.

— Придётся резать кого надо. Первой.

Добрыня заморгал, будто от неожиданности, лицо его стало ещё бледнее.

— Прости, Кира… ты страшнее воеводы.

— Хорошо.

Голос её был мягким, но внутри звучала сталь, и ни капли жалости.

— Готова… если он нападёт…

— Да.

Добрыня шумно вдохнул, глаза наполнились решимостью.

— Готовимся?

— Да.

— Сегодня?

— Сейчас.

Он резко поднялся, движение его было резким, как у зверя, готового к драке.

— Кира… жалеешь, что так? Что здесь? В этом?

Кира повернулась, взгляд стал острым, но в нём сквозила усталость. Лицо напряглось, щеки побледнели.

— Жалею, что они начали убивать друг друга.

Она выдохнула тихо, в голосе не было ни гнева, ни надежды — только усталость.

— А что я здесь… не меняется.

Добрыня кивнул, развернулся к двери, его фигура стала шире, движения медленнее.

— Соберу людей. Которым доверять можно. Поговорю. Подготовлю.

На пороге обернулся, голос был сдержан, приглушён:

— Если услышишь стук ночью — это свои.

— Хорошо.

Он вышел, дверь мягко закрылась за его спиной, скрип дерева прокатился эхом по пустой светлице.

Кира осталась одна, тишина накрыла комнату, лишь Волхов за окном блестел под весенним светом, его воды катились, равнодушные к людским тревогам.

«С этого момента Новгород — не передышка. Это поле. Мы — мишени».

Лицо осталось ровным. Спокойным.

Решение принято.

Кира сидела на лавке у самого очага, придерживая Братислава под мышки, чтобы он, босой и неосторожный, не сунул ноги в горячую золу. Мальчик вертелся, тянулся то к железной кочерге, то к рассыпанным углям, хватал всё, что блестело, что манило опасностью. Кира машинально перехватывала его руки, поправляла рубашку, приглаживала мягкий тёплый пушок на затылке, но мысли её не задерживались на нём. Они то и дело проваливались куда-то далеко — туда, где гудел торг, где разносился страшный шёпот, где снова и снова звучало: «Олег пал».

Братислав, будто уловив её напряжение, прижался к ней щекой, тёплой, пахнущей молоком. Потом резко поднял голову, взглянул снизу вверх и вдруг звонко, почти напевая, выдал:

— Ма-а-ма. А дя-а-дя… злой?

Кира замерла, рука соскользнула с плеча мальчика, дыхание сбилось. Лицо стало неподвижным, будто застывшим.

— Кто?

Спросила она тихо, сдержанно, голос был мягким, но в нём звенела тревога.

— Дя-а-дя. Яя…

Он пытался выговорить имя, наморщил лобик, губы поджались в серьёзной сосредоточенности.

— Полк.

Слово прозвучало неуверенно, но ясно. Кира зажмурилась на миг, щеки её побледнели.

«Откуда он это взял?» — мысленно обожгло, внутри защемило.

— Кто тебе сказал это слово?

Братислав нахмурился, начал теребить её косу, подбородок задрожал от важности.

— Дядя Полк… злой? Он… он Олега бам?

Мальчик повторил жест, хлопнул ладонью по кулаку, будто имитируя падение.

Кира крепче прижала его к себе одной рукой, второй упёрлась в колено — чувствовала, как дрожат пальцы, как внутри всё холодеет, но голос не сорвался:

— Братислав… кто тебе сказал?

Он вскинулся, победоносно вскинул брови, будто только что раскрыл главную тайну мира.

— Друж… дружник.

Сказал важно, чуть запнувшись, но выговаривая с торжеством.

— Говорил. Они кричали. Ты не слышал?

Он повернулся к очагу, постучал кулачком по ладони, глаза его зажглись.

— Бам!

Кира почувствовала, как сжимается горло, дыхание стало рваным, лицо заострилось, черты стали резче.

— Они говорили… и ты слышал.

— Угу.

Он кивнул, широко, беззаботно, опять ударил ладошкой, посмеялся звонко, радостно, будто рассказывал весёлую сказку.

— Олега бам. И… в воду. В лужу!

Мальчик захохотал, глаза блестели, плечики вздрагивали от смеха. Кира резко схватила его за запястье, её движения стали быстрыми, резкими — как у человека, которого внезапно бросило в жар.

— Не надо так.

Голос её был тихим, но твёрдым, и рука невольно крепче сжала запястье мальчика. Братислав тут же замолчал, глаза распахнулись, взгляд стал испуганным, полным растерянности. Лицо напряглось, подбородок дрогнул.

— Мама… ты… злишься?

Он спросил с опаской, глядя в упор, будто ждал немедленного наказания.

— Нет.

Кира ответила быстро, чуть наклонилась, обняла его крепче, голос её был мягким, но внутри звенела сталь.

— Я не злюсь. Просто… так не говорят. Это… плохо.

— Плохо?

Он вытянул губу, глаза округлились ещё больше, в них появилась тревога.

— Почему плохо? Он же злой?

Мальчик снова попытался выговорить трудное имя, сжал кулачки, замер.

— Яя… Я-полк злой?

Кира едва заметно вздрогнула, выдохнула сквозь зубы, лицо стало ещё бледнее.

— Люди… бывают разными.

Она старалась говорить осторожно, медленно, будто шла по хрупкому льду. В каждом слове чувствовалась усталость, но голос не дрожал.

— То, что слышишь… не всё правда.

— А какая правда?

Он спросил сразу, не моргнув, в его голосе не было детской наивности, только ясное, непонятно откуда взявшееся любопытство. Глаза блестели, впитывали каждое слово.

Кира опустила взгляд на собственные руки, заметила, как дрожат пальцы, сглотнула, пытаясь подобрать слова.

— Правда…

Она задержала паузу, длинную, тревожную, будто боялась сломаться в середине фразы.

— Некоторые люди делают плохие вещи. Очень плохие. Но… ты не должен думать про них. Ты маленький.

Братислав нахмурился, задумался, глаза потемнели, в них поселилась странная серьёзность.

— А про кого думать?

Он задал вопрос просто, как будто речь шла о чём-то обыденном, но Кира