"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

— Ну.

— Ну.

Мы выпили стоя.

— Спасибо, что пришёл.

— Да ладно.

— Не ладно.

Он постоял.

— Слышь, Лыткин. Ты меня тогда, в мае, здорово приложил.

— Ты меня тоже.

— Я тебя ни разу не достал, — сказал Витька с сожалением. — Ни разу.

Он ушёл к столу.

Тонька смотрела на меня один раз, через весь стол, секунды две, и потом больше не смотрела, и всё было правильно.

Ушёл я в десятом часу.

Гармонь так и стояла на табуретке.

Пашку я застал в мастерской восемнадцатого, в четверг, в половине двенадцатого ночи.

Я туда заехал за инструментом.

В дальнем углу, у печки, было натаскано: старый ватник, мешковина, тулуп, взятый неизвестно откуда, и на этом всём лежал Пашка, накрывшись собственным пальто.

Рядом на ящике стояла кружка и лежал хлеб.

Я стоял и смотрел на этот хлеб.

Это был не кусок. Это была половина буханки, отломленная руками, и от неё было отъедено, и рядом лежала луковица, и всё.

Я разбудил его.

— Пашка.

Он сел мгновенно, как в июле.

— Я сейчас…

— Сиди.

Он сел.

— Ты чего тут?

— Ничего.

— Пашка.

— Ну тепло тут.

И вот это меня и достало.

Потому что в июле он спал тут, потому что дома пили и на полу лежал Клюев. А теперь дома не пили. Дома был трезвый отец, который встаёт в семь и работает.

— Дома холодно?

— Ну.

— Не топите?

— Топим. — Пашка смотрел в пол. — Топим, дядь Петь, только у нас печка… она дымит, и батя её всё время закрывает рано, чтоб тепло держалось, и потом угарно. Мы форточку открываем.

— А дрова есть?

— Есть немного.

— Немного — это сколько?

Он не ответил.

Я сел на ящик напротив.

— Ты ешь дома?

— Ем.

— Что ел сегодня?

— Картошку.

— А ещё?

— Хлеб.

— А ещё?

Он молчал.

На следующий день я привёл его в сельпо после закрытия.

В сельпо стояли товарные весы — платформенные, с гирями, до ста килограммов, — на которых взвешивают мешки с сахаром.

Людка закрыла магазин в семь и осталась.

Она вернулась из райцентра в сентябре, с корочками товароведа и с тройкой по бухучёту, и работала теперь не продавцом, а вроде как заведующей, хотя должность так не называлась.

— А зачем? — спросила она, когда я объяснил.

— Надо.

— Петь, у меня весы товарные. Он же не мешок.

— Люд.

Она посмотрела на меня и пошла за гирями.

Пашка встал на платформу в носках, в брюках и в рубашке.

Я начал с пятидесяти.

Не хватило.

Добавил двухкилограммовую — не хватило. Добавил килограммовую — перевесило.

Пятьдесят два.

Я поставил обратно двухкилограммовую и полкило, и коромысло встало ровно.

Пятьдесят два с половиной.

— Всё? — Пашка спрыгнул. — Я пойду?

— Стой.

Он стоял.

— Ты весной сколько был?

— Сорок восемь.

— А ростом?

— Метр шестьдесят три. Меня в школе меряли, в сентябре — метр семьдесят.

Он выпрямился, когда это говорил.

Он вырос за лето на семь сантиметров, набрал четыре с половиной килограмма и был этим счастлив, а я стоял с гирями в руках и не знал, куда девать лицо.

Пятнадцатилетний парень ростом метр семьдесят, который восемь часов в день качает горн и таскает железо, должен весить шестьдесят пять.

— Дядь Петь, я пойду?

— Иди.

Он ушёл.

Людка стояла у прилавка и смотрела на меня.

— Плохо? — тихо спросила она.

— Плохо.

Она помолчала.

— У нас на складе комбижир есть. И сахар. Я могу…

— Не надо.

— Почему?

— Потому что он не возьмёт. — Я поставил гири на место. — И Степан не возьмёт.

Людка подумала.

— А если не им?

— В смысле?

— Если твоей маме. — Она вытирала прилавок, хотя он был чистый. — Она ж его через день кормит. Пусть кормит каждый день. А я ей отпущу.

Я стоял и смотрел на неё.

— Что? — Она подняла голову.

— Ничего.

— Ты чего смотришь-то?

— Ничего, Люд.

А через неделю я зашёл в кузню и остановился в дверях.

У наковальни стоял Пашка.

Один. Гуров сидел в стороне на чурбаке, курил и смотрел.

Пашка тянул скобу. Тянул неправильно — бил чаще, чем нужно, и заготовку держал слишком низко, —