"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

— Ты умный парень, — проговорил он. — Ты только не спрашивай меня об этом вслух при людях. Ладно?

Он поправил кепку и пошёл к магазину.

Уже отойдя шагов на пять, обернулся.

— И вот что, Петя. Не про меня думай. Я тут двадцать лет и ещё пять просижу. Ты про себя думай.

К парторгу я пошёл в феврале, второго числа.

Ситников Илья Захарович принял меня у себя в кабинете — маленьком, в конце коридора, с сейфом и портретом, — и слушал двадцать минут, не перебивая.

Потом сложил руки на столе.

— Пётр Сергеевич.

— Да.

— Я вам ничем помогать не буду.

Сказано это было спокойно и без всякого стыда.

— Понял.

Я встал.

— Сядьте.

Я сел.

Ситников смотрел на стол.

— Я двадцать лет секретарь парткома, — проговорил он. — Знаете, сколько за двадцать лет было отчётных собраний?

— Двадцать.

— Двадцать. И на девятнадцати из них никто ни разу не встал.

Он поднял глаза.

— На одном встали. В шестьдесят восьмом.

— И что?

— И ничего. — Ситников отвёл взгляд. — Человека не сняли, не выгнали, ничего с ним не сделали. Его просто перестали замечать. Через два года он сам ушёл в Новосёлово.

Он помолчал.

— Идите. — Ситников придвинул к себе бумагу. — И вот что. Вы меня о помощи просили — я отказал. Вы это запомните.

— Запомнил.

— Хорошо. Идите.

Я вышел в коридор и минуты полторы стоял.

Он мне отказал так, чтобы я это запомнил.

Он ни разу не сказал, что будет делать на собрании.

Про шестьдесят восьмой год я спросил у матери в тот же вечер.

Спросил прямо, за столом.

— Мам. Кто в шестьдесят восьмом на собрании выступал?

Мать сидела и подшивала что-то.

Она не подняла головы и не остановилась, но иголка у неё пошла медленнее.

— Отец, — сказала она.

Я поставил кружку.

— Батя?

— Батя. — Она перекусила нитку. — В феврале шестьдесят восьмого. Про наряды. Тогда бригадир наряды закрывал как хотел, а мужики по два месяца не знали, за что получили.

— И что?

— Ничего. — Мать разложила рубаху на коленях. — Пошумели и разошлись.

— А с ним?

— А с ним ничего. — Она вдела нитку. — Никто его не тронул. Просто с той поры он до бригадиров не дошёл. Его два раза выдвигали и два раза не проводили.

Она шила.

— Мам.

— Что.

— Ты его тогда поддержала?

Иголка остановилась.

Мать сидела с рубахой на коленях и смотрела на неё.

— Нет, — сказала она.

Я молчал.

— Я ему тогда: не лезь. — Она говорила ровно, глядя на шов. — У нас Петька маленький, у нас корова, ты чего лезешь. Я ему это два вечера говорила.

Она подняла голову.

— И он не полез второй раз. Ни разу больше. Пятнадцать лет.

Мы сидели.

— И я до сих пор не знаю, правильно я сделала или нет, — закончила она.

Она отложила рубаху.

— Иди, Петя. Ты иди.

Она встала, взяла шитьё и ушла к себе за занавеску, и я слышал, как она там ещё долго не ложилась.

С Людкой мы разговаривали в субботу, двенадцатого февраля.

Она пришла к нам вечером — она к тому времени приходила уже свободно, и мать её кормила, и никто уже ничего по этому поводу не говорил, — и мы вышли на улицу, потому что дома разговаривать было негде.

Мороз стоял градусов пятнадцать, тихий.

Мы дошли до моста и стояли на нём, и внизу подо льдом угадывалась речка.

— Через неделю.

— Через неделю.

— Ты всё написал?

— Написал.

Она стояла, спрятав руки в рукава.

— Петь. А если не получится?

Я подумал, врать или нет, и решил не врать.

— Тогда будет так. Меня не выгонят. Из колхоза выгнать нельзя, это не завод, тут общее собрание нужно. Меня просто отставят.

— Как отставят?

— Так. Переведут с трактора на что-нибудь. Наряды будут закрывать по минимуму. В мастерскую не пустят. Через полгода я буду возить воду на ферму за сто рублей, и все будут разговаривать со мной вежливо.

Людка молчала.

— И ещё. Начнут коситься. Не все. Но человек десять будут думать, что из-за меня к ним ходила комиссия.

— И что ты тогда?

— Тогда уеду.

Она повернулась.

— Куда?

— В район. Или в Барнаул. Я слесарь, я не пропаду. — Я смотрел на лёд. — В городе платят больше, чем тут. И там никто не знает, что я лез.

Людка стояла и смотрела на меня.

— Ты меня спрашивать будешь?

— Что?

— Я говорю: ты