Позиция Сомина - Павел Смолин

полосатым матрасом и таким же лоскутным одеялом сидел рыжий, худой, высокий парень лет восемнадцати. Улыбается во весь рот, подстрижен «под горшок», одет в тельняшку, которая ему велика, и черные штаны с заплатой на левой коленке.

— Чуть с механизатором-передовиком не подрался, еле оттащили тебя, — гоготнул он.

Боль, тошнота и головокружение не исчезли, но отодвинулись на второй план — вместо них пришел страх, замешанный на узнавании. Я не знаю этих парней — ни ушедшего усатого, ни вот этого рыжего, ни вон того блондина, бреющегося у зеркальца на умывальнике около печки и разглядывающего меня в отражении. И уж тем более я никогда не видел этой печки, лавок, паласа на полу, скрипящих пружин кровати подо мной. Конкретно этих парней и конкретно этой комнаты — не видел никогда, но вырос в окружении похоже одетых людей, в точно таком же пятистенке!

Опустив взгляд, я посмотрел на руки. Короткие, толстые пальцы. Мощные кисти. Остриженные «под корень» ногти, черные волосы на запястьях, а поверх всего этого и под остатками ногтей — слой той грязи, которую невозможно смыть за один присест. Поддавшись панике, я вскочил с кровати:

— Не моё!

Тело действовало само, подскочив к рыжему и схватив его за плечи:

— Где я⁈

Рыжий испуганно отшатнулся, а мои губы сами добавили еще один вопрос:

— Ты кто⁈

— Витька!!! — заорал блондин, лязгнув брошенной в раковину бритвой и в пару прыжков добрался до меня, схватив сзади за пояс. — Белка у Сомина!!!

— Юр, ты чо? — перехватив мои запястья, растерянно спросил рыжий.

«Юр» подействовало словно ушат холодной воды. Паникующее сознание отчаянно зацепилось за единственное, оставшееся без изменений. За имя. Я отпустил рыжего, обмяк и позволил блондину с подоспевшим усачом усадить меня на кровать.

— Сомин, опомнись! — щелкнул усач пальцами перед моим лицом, и я понял, что даже с лазерной коррекцией за плечами я раньше видел хуже. — Тебя за «белку» из института попрут! Из Комсомола! Это — крест, ты понимаешь?

Странно — «крест» грозит мне, а напуган почему-то усатый. Эта мысль прибавила самообладания, и я захотел его успокоить, заодно заставив себя думать про «крест» — я не понимаю, что происходит, но если грозят проблемы, лучше их избежать:

— Нету белки, мужики. Я ок.

— Какой еще «ок»? — удивился усатый, но заставил себя сосредоточиться на главном. — Нету, значит?

— Нету. Извини, — через его плечо посмотрел на рыжего.

Напугал человека.

— Вот что угроза из Комсомола вылететь делает! — нервно хохотнул он. — Ничего, Юр. Ты, главное, на людей больше не кидайся.

— День какой помнишь? — спросил усатый.

— Воскресенье, — уверенно ответил я.

— Суббота, — поправил он. — Но допустим. А число?

— Двадцать… — я задумался и сделал поправку на день. — … третье сентября.

— Молодец! — хлопнул он меня по плечу.

— А ну-ка чертей мне тут не гонять! — появился в дверном проеме низенький, лысый, гладковыбритый дедушка в галошах, черных портках с латками и застиранной полосатой рубахе. — Че сломали? — принялся озираться. — Ты, что ли, буянишь? — прищурился на меня.

— Цело имущество твое, дед, не боись, — вернувшись к бритью, ответил за всех блондин.

— Для тебя, арыец, не «дед», а Афанасий Михалыч! — буркнул дед. — Смотрите мне тут! — погрозил нам кулаком и ушел.

— Я русский, а не «арыец»! — обиженно ответил ему вслед блондин. — У меня отец Берлин брал!

— Все! — командным тоном заявил усатый, хлопнув в ладоши. — Вязать тебя не надо? — спросил меня.

Я покачал головой.

— Три минуты на сборы! — переключился он на всех. — В ритме вальса! — и ушел из комнаты следом за дедом.

Мне бы от головы чего-нибудь, но просить как-то не хочется. И мне бы времени на подумать обо всем этом. Блондин вытер лицо полотенцем и снял со спинки стула линялый, когда-то коричневый, свитер. Лицо-то и впрямь «арийское»: мощный подбородок с ямочкой, скулы, голубые глаза, точеной формы нос.

Рыжий тем временем занял место у умывальника, макнул щетку в зубной порошок и начал чистить зубы.

— Чего сидишь-то? — поднял на меня бровь блондин. — Вон твое висит, — указал за мою спину.

Я обернулся и увидел висящую на крючке серую тонкую куртку. Моё, так моё. Поднявшись на ноги и пережив короткий удар тошноты, я счел уровень головной боли приемлемым и надел куртку. Так, тумбочка у изголовья кровати — наверное, там тоже «моё». Я наклонялся к ней медленно, ожидая привычной боли в спине, но ее не было. Эта мысль перебила желание заглянуть в тумбочку, я выпрямился, и, зажмурившись как кот в ожидании удара тапкой, присел на корточки. Боли нет!

— Нет времени на гимнастику! — обернулся рыжий. — Свободно! — отошел от умывальника.

Да дайте мне хоть в себя прийти! Раздражение помогло — я открыл дверцу тумбочки и по отсутствию бритвенных принадлежностей на верхней полке и наличию их на нижней понял, что нижняя — моя. Взяв круглую коробочку зубного порошка и деревянную, распушенную от долгого использования щетку, я направился к умывальнику. Взгляд сам собой упал на зеркало, и я чуть не выронил то и другое.

Широкое лицо с тяжелой нижней челюстью и плотным подбородком. Грубые скулы, прямой, широкий у переносицы нос. Лоб невысокий, без морщин. Под ним — короткие, густые, почти сходящиеся к переносице брови. Напуганные, покрасневшие, нездорово блестящие карие глаза и закушенные от напряжения губы и смуглая от загара кожа. Да я ровесник этих парней! Это как⁈

— Сколько же мороки с тобой, Сомин, — вздохнул блондин. — Все, нету на зубы времени, пошли! — он хлопнул меня по плечу, проходя мимо.

— Пошли, хрен с ним! — рыжий хлопком не ограничился, потянув меня за запястье. — Нельзя бригаду подводить! Соцсоревнование в кармане почти!

Позволив ослабевшим рукам бросить порошок и щетку в раковину, я прокусил губу до крови и заставил себя схватиться за «нельзя подводить бригаду». Потом разберусь со всем этим, а сейчас нужно идти за рыжим.

Глава 2

Картофелина ударилась о дно ржавого, мятого ведра. Бульба для меня сейчас — якорь, который придает моим действиям почти сакральный смысл и не дает начать биться в истерике. Пальцы немели от холодной влажной земли. Притворяющиеся