Год урожая 1 - Константин Градов

Меня зовут Павел Васильевич Дорохов. Тридцать четыре года. И на трассе М4 «Дон», на триста каком-то километре, моя жизнь закончилась.

А потом — началась другая.

Но об этом — в следующей главе. Потому что, поверьте, то, что случилось дальше, требует отдельного разговора. И желательно — сидя. И желательно — с чем-нибудь крепким. Мне-то нельзя — я теперь, как выяснится, председатель колхоза в 1978 году, а председатели колхозов, которые хотят дожить до перестройки, не пьют. По крайней мере — этот не пьёт.

Но вы — можете. Я не осуждаю.

Глава 2

Первое, что я почувствовал, — запах.

Не больничный. То есть больничный тоже — хлорка, карболка, несвежее бельё, — но поверх него, как обои поверх газеты, лежал другой: густой, плотный, неопознанный. Смесь табака, сырости и чего-то кислого — то ли щей, то ли квашеной капусты. Так в моей жизни не пахло никогда. В ростовской больнице, куда меня однажды привозили с отравлением (корпоратив, салат «Цезарь» из кейтеринга — никогда не ешьте салат «Цезарь» из кейтеринга), пахло иначе. Стерильнее. Синтетичнее. Здесь — пахло как будто из прошлого века.

Что, как выяснится, было чистой правдой.

Глаза я открыл не сразу. Сначала — звуки. Храп. Где-то рядом, через стенку или через тумбочку, храпел мужик — смачно, с переливами, с присвистом, как бензопила «Дружба» на холостых оборотах. Ещё — радио. Не телевизор, не подкаст, не блютус-колонка — радио. Проводное, судя по ровному гулу. Женский голос диктора, торжественный, поставленный, говорил что-то про «шестьдесят первую годовщину Великой Октябрьской социалистической революции» и «грандиозные успехи советского народа под руководством Коммунистической партии».

Вот тут я и открыл глаза.

Потолок. Белый, но не тот стерильно-белый подвесной потолок из «Армстронга», который я видел каждое утро в ростовской двушке. Этот — побелка. Неровная, с разводами, с трещиной в углу, которая ветвилась, как река на карте. Лампочка — одна, голая, без плафона, ватт на шестьдесят — висела на чёрном витом шнуре.

Я повернул голову.

Палата. Больничная палата на четыре койки. Две — напротив, одна — рядом. На ближней — источник храпа: старик с жёлтым лицом и впалыми щеками, укрытый серым армейским одеялом. На одной из дальних — худой мужик с забинтованной рукой, спит. Четвёртая — пустая, заправлена по-казарменному, с подвёрнутыми углами.

Тумбочка. Деревянная, крашенная белой масляной краской — такой, которая со временем желтеет и идёт пузырями. На тумбочке — гранёный стакан с водой, какая-то склянка с таблетками и газета. «Правда». Я скосил глаза на дату.

7 ноября 1978 года.

Я закрыл глаза обратно.

Открыл.

7 ноября 1978 года.

Закрыл.

Открыл.

Газета «Правда», 7 ноября 1978 года, орган Центрального Комитета КПСС, цена два копейки. На первой полосе — портрет Брежнева. Леонид Ильич смотрел на меня усталыми, добрыми, слегка осоловелыми глазами и как будто говорил: «Ну что, товарищ, попал?»

Попал.

Следующие минут двадцать — или тридцать, или час, время тут было устроено иначе, без экрана телефона, на который можно бросить взгляд, — я лежал и пытался думать рационально. Рационально не получалось. Получалось панически.

Версия первая: кома. Я лежу в реанимации где-нибудь в Тульской областной больнице после ДТП на М4, и всё это — галлюцинация повреждённого мозга. Красивая версия. Утешительная. Проблема: галлюцинации так не работают. Я это знал, потому что однажды посмотрел трёхчасовой документальный фильм на «Ютубе» про околосмертные переживания (инсомния, три часа ночи, ростовская двушка, кот Маркс на коленях). В галлюцинациях не бывает такой детализации. Я чувствовал запах хлорки. Я чувствовал шерсть одеяла. Я чувствовал, что мне хочется в туалет — а в галлюцинациях в туалет не хочется.

Версия вторая: розыгрыш. Кто-то — коллеги? шутники из отрасли? телевизионный пранк? — воссоздал больничную палату 1978 года, переодел актёров, подсунул газету. Зачем? Не знаю. За рейтинг? За шутку? Версия хромала на обе ноги и на одну голову, но я за неё цеплялся, потому что альтернатива была хуже.

Версия третья: я умер на М4, и это — загробная жизнь. Специфическая. С храпящим стариком, газетой «Правда» и запахом щей. Если это ад — у чёрта своеобразное чувство юмора. Если рай — у бога серьёзные проблемы с логистикой.

Версия четвёртая: всё по-настоящему. Я — Павел Васильевич Дорохов, тридцать четыре года, операционный директор «ЮгАгро» — каким-то необъяснимым образом оказался в 1978 году, в чужом теле, в районной больнице посреди Курской области.

Я поднял руки.

Это были не мои руки.

Мои руки — тридцатичетырёхлетнего менеджера, который максимум таскал ноутбук и иногда — ящик с бумагами — были обычными руками обычного горожанина. Тонкие пальцы, чистые ногти, бледная кожа с голубоватыми венами. То, что я видел сейчас, принадлежало другому человеку. Кисти — широкие, как лопаты. Пальцы — толстые, узловатые, с навечно въевшейся грязью под жёлтыми ногтями. Костяшки — стёртые, обветренные. На правой руке — шрам, косой, от большого пальца до запястья. На левой — наколка: звезда. Армейская, наверное — кривая, самодельная, синей тушью.

Это были руки мужика. Настоящего, деревенского, который всю жизнь ворочал тяжёлое — землю, железо, скотину, бочки, мешки. Я смотрел на них, как на инопланетный артефакт.

Потом — живот. Под одеялом угадывался живот. Не мой уютный, слегка рыхлый живот офисного сидельца, а другой — большой, тугой, с характерной плотностью пивного пуза, нажитого годами систематического употребления. Грудь — широкая, с редкими седеющими волосами. Плечи — огромные, даже лёжа видно. Тело было крупным, тяжёлым, сильным — и одновременно усталым, подорванным, нездоровым. Оно ныло. Не в каком-то конкретном месте — везде. Так ноет механизм, который работал на износ и наконец остановился.

Голова — болела. Не острой болью, а тупой, давящей, как будто кто-то сжал череп тисками и забыл отпустить. Левая сторона лица — онемела, щека не чувствовала прикосновения пальцев. Инсульт, подумал я. Это тело пережило инсульт.

— Очнулись, Павел Васильевич! Вот и хорошо, вот и ладненько!

Медсестра. Полная, в белом халате, с круглым добродушным лицом и быстрыми руками. Она подошла, пока я разглядывал чужие руки, и теперь проверяла пульс — привычно, не глядя, считая про себя.

— Ка… — я открыл рот, и вместо нормального голоса вышел хрип. Горло — сухое, как наждачка. — Как…

— Тихо, тихо, не разговаривайте пока. Водички? Вот, попейте. — Она поднесла стакан, и я