Петербургский врач 3 - Михаил Воронцов

Он подвинул ко мне чистый лист бумаги и перо.

— Напишите чистосердечное признание. Что вы работали врачом при нелегальном бойцовском клубе. Что оказывали медицинскую помощь. Что при оказании вами помощи скончался один из участников боев. Подпишите. Суд учтет ваше раскаяние.

— И что это мне даст?

— По тысяча тридцать седьмой статье Уложения, незаконное врачевание, повлекшее смерть, наказывается каторжными работами сроком от четырех до восьми лет. При чистосердечном признании и отсутствии умысла суд, как правило, назначает минимальный срок, а еще чаще — ниже низшего. Всего год вполне реален. Без признания, при отягчающих обстоятельствах, и восемь вполне реальны.

Он говорил абсолютно спокойно.

— А при отсутствии доказательств? — спросил я.

Оловянников улыбнулся своей мерзкой улыбкой. Тонкие губы раздвинулись, но глаза не изменились.

— Доказательства будут. Множество свидетелей видели вас рядом с телом. Вы были по локоть в крови. Вы что-то делали с его головой. Это подтвердят все присутствовавшие. А наш врач, — он сделал паузу, — наш врач напишет в заключении то… то, что правильно.

До чего мерзкий тип. Зуров, ротмистр из охранного отделения, который пытался заставить меня подписать ложный протокол о том, что террорист Дашков якобы кричал «Смерть самодержавию», хотя бы не скрывал, что действует в интересах своего ведомства. Он был циничен, но понятен. Этот Оловянников получал от процесса удовольствие. Ему нравилось отправлять людей в тюрьму. Смотреть, как они понимают, что выхода нет.

— Вот что я вам скажу, — начал я. — Ваш врач может написать что угодно. Но любой другой врач при вскрытии обнаружит перелом затылочной кости и массивное кровоизлияние под твердую мозговую оболочку. Субдуральная гематома задней черепной ямки с компрессией продолговатого мозга. Смерть наступила от сдавления стволовых структур в результате удара затылком о каменный пол. Механизм травмы однозначен. Мое присутствие рядом с трупом не имеет к физике этого удара никакого отношения. Так что каторгой вы меня не пугайте.

Оловянников слушал, не меняясь в лице. Когда я закончил, он коротко рассмеялся.

— Какой вы, однако, грамотный, для человека без медицинского диплома. — Он перестал смеяться. — Только это не имеет значения. Повторяю: наш врач напишет все правильно. Объяснять, что значит «правильно», я не буду. Вы это понимаете?

Я понимал. И именно поэтому решил играть единственную карту, которая у меня была. Раз нельзя по-хорошему…

— Послушайте, — сказал я. — Я не буду давать показаний о том, что делал на боях. Ни слова. Не буду ничего подписывать. Но у меня есть что вам сообщить по другому поводу.

Оловянников приподнял бровь.

— Я являюсь главным свидетелем по делу о покушении бомбистов на действительного статского советника Рахманова. Террорист из группы эсеров пытался метнуть бомбу в его карету. Я лично сбил его с ног. Бомба не взорвалась. Дело ведет судебный следователь по важнейшим делам Лыков. Мои показания ключевые. Без них обвинение рассыплется.

Оловянников молчал. Его и без того маленькие глаза сузились и превратились в точки.

— И вот теперь, — нарочито не спеша продолжил я, — я сталкиваюсь с тем, что полицейский чиновник собирается подделать заключение врача, чтобы отправить меня на каторгу. Полицейский подлог. Что ж. Если государство обращается со мной так, я считаю себя свободным от своих гражданских обязательств. Я изменю показания. Скажу, что охранное отделение давило на меня, что показания были получены под принуждением. Скажу, что бомба в руках эсера была, но кидать он ее не собирался. Заколебался, стоял в нерешительности, а я его сбил по ошибке. Как государство со мной, так и я с ним. Имею право.

Тишина. Оловянников смотрел на меня, и веселья в его глазах больше не было.

— Вы говорите какую-то чушь, — сказал он наконец.

— Проверьте, — пожал плечами я.

Он встал и вышел в коридор. Я слышал, как он коротко сказал кому-то: «Зайди, покарауль». Дверь открылась, вошел полицейский, тот самый, молодой. Встал у стены, положив руки на ремень. На меня будто и не смотрел.

Я сидел и ждал. Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать. Полицейский переминался с ноги на ногу. За стеной кто-то прошел по коридору, хлопнула дверь.

Вернулся Оловянников. Он был другим. Веселье исчезло. Лицо стало жестким, в углах рта залегли складки.

— Оставь нас, — бросил он полицейскому. Тот вышел.

Оловянников сел за стол и подался ко мне.

— Значит, так. Я навел справки. По делу о покушении на Рахманова вы действительно числитесь свидетелем. — Он помолчал. — Только вот что, Дмитриев. Если вы измените показания по делу о покушении, вас привлекут за ложный донос и дачу заведомо ложных показаний. Статья девятьсот сорок третья. Это еще от двух до четырех лет. Добавьте к тому, что у вас уже есть. Считать умеете?

— Чему быть, того не миновать, — сказал я. — Зато вы станете причиной того, что дело о покушении на высокопоставленного чиновника развалится. Политическое дело. Террористический акт. Я не думаю, что вашему начальству это понравится. Следователь, который ведет дело, непременно доложит, при каких обстоятельствах его главный свидетель оказался на каторге.

Оловянников побагровел. Жилка на виске запульсировала.

— Ты что, угрожаешь мне? — Он перешел на «ты». — Я тебя сейчас посажу в камеру к уголовным. Они тебе быстро объяснят, как разговаривать с полицией.

— Посмотрим, — холодно ответил я. — Кто кому там что объяснит.

Я сказал это спокойнее, чем чувствовал. Перспектива оказаться в общей камере с уголовниками меня мало радовала. Но показывать страх сейчас было нельзя.

— Я вам вот что советую, — добавил я. — Вместо угроз сообщите следователю Лыкову о происходящем. Это будет разумнее.

Оловянников посмотрел на меня долгим взглядом. Потом встал и открыл дверь.

— Увести, — сказал он полицейскому.

Тот повел меня обратно. Мы спустились на первый этаж, прошли по коридору. Я ожидал, что меня толкнут в другую дверь, за которой будут обещанные уголовники. Но полицейский открыл ту же дверь, ту же одиночную камеру. Я вошел. Замок лязгнул.

Я лег и уставился в потолок.

Я врал Оловянникову? Наполовину. Менять показания по делу Рахманова я не собирался. Дашков действительно пытался кинуть бомбу, и мои показания были правдой. Но Оловянников этого не знал наверняка. Он знал только, что дело политическое, что свидетель ключевой, и что следствие (да и те из властей государства, кто курирует следствие), будут крайне