Призрачная свобода - Александра Торн

пару часов, чтобы размять ноги, а заодно — купить букет к юбилею начальницы экспресса. Хотя он ничего не смыслил в цветах, и какого черта Клод решила назначить крайним именно его… правда, она дала ему четкие инструкции. Инструкции Акс любил — с ними жизнь была простой и понятной.

«Белые и светло-голубые пышные цветы, пятьдесят пять штук, — строго внушала ему Клод. — Розы, пионы, камелии, арафины. Если вы не знаете, что это — спросите продавца, вам покажут».

Впереди мелькнуло незатемненное стекло, и Фонтейн радостно встрепенулся. Может, ему перепадет не только кофе со льдом, жизненно необходимый по утрам в жаркой Альмонзее, но еще и яичница с кусочком бекона?

Увы, приличные заведения в такую немыслимую рань (половина одиннадцатого!) еще не работали, так что единственной едой, которую Фонтейн нашел в кафе-баре «Океан», оказались закуски к пиву и булочки к кофе. На вид и то, и другое совершенно не вдохновляло, и Акс ограничился кофе со льдом. Времена, когда он мог сожрать все, что еще не находилось в последней стадии разложения, давно прошли. В конце концов, как только он разберется с букетом, то вернется в экспресс, где Иштван приготовит на полдник печеные картофельные котлетки с грибами в чесночном соусе со слайсами говядины.

Чтобы скоротать время, Фонтейн принялся рассматривать людей в кафе. Их было трое. Первый — бармен, рука которого немного дрожала, когда он подал Аксу полулитровый стакан с кофе. Второй — господин в белом костюме, листающий газету на большом планшете, попивая чай, а третий — худощавый парень лет двадцати с небольшим. Он сидел у дальнего конца стойки над планшетом с клавиатурой и, едва Фонтейн вошел в кафе, тут же на него уставился, как на экспонат в музее.

Акс привык, что на него таращатся, а потому выбрал самый прочный на вид стул, осторожно уселся, чтобы не сломать, и только потом смерил молодого человека ответным взглядом из-под густых бровей. Юнец нервно заерзал на барном табурете, но глаз не отвел. Аксель благодушно улыбнулся. Ему нравилось, когда его не боялись. Вот, например, Клод, диспетчер экспресса, совершенно не испытывала перед ним страха, а потому Фонтейн не стал спорить, когда она велела ему купить букет, хотя это не совсем то, чем должен заниматься шеф службы безопасности.

«Пятьдесят пять роз, пионов, камелий и арафин, гм. Это по числу лет, понятно, но почему именно белых и светло-голубых?»

Бармен щелкнул кнопкой на пульте, и вместо приятной негромкой музыки кафе заполнил пронзительный женский голос с истерическими нотками:

— … соберете на лечение нашей крошки, то Бог благословит вас!

Аксель посмотрел на экран над баром. Там шло утреннее шоу — посреди белой студии в огромном белом кресле напряженно застыла замученная жизнью женщина. Она была в темной поношенной одежде, волосы выбивались из-под платка, в судорожно сжатых руках — четки, на коленях — потрепанное Святое Писание. Настоящая книга, надо же. Небольшое состояние, если продать.

— Во долбанутая, — сказал бармен и с интересом уставился на женщину, как на диковинного зверя в клетке. В кадре появилась элегантная ведущая и вкрадчиво осведомилась:

— Но вы же понимаете, Ким, что к этому привело именно ваше решение, не так ли?

— Если наша крошка родилась такой, значит, на то воля Божия! — заявила женщина, и бармен весело заржал.

— Отвратительно, — заметил господин в белом костюме. — Больных на голову надо лечить, а не позволять им размножаться, чтобы потом… Господи Боже!

На экране появилось фото недоношенного ребенка.

«Чейз-МакКормак», — подумал Акс: синдром, из-за которого у плода перестают развиваться легкие и сердце. Даже если ему каким-то чудом удается дотянуть до девяти месяцев и пережить роды, то…

— Фу, гадство какое, — сказал бармен, но не переключил, с отвращением и любопытством глядя на сморщенное тельце, опутанное трубками и датчиками.

— Ким, — в голосе ведущей смешивались сочувствие и осуждение в тщательно отмеренных пропорциях, — вы ведь узнали об этом еще в первые недели. Почему вы не обратились к Директиве?

— Это противоречит промыслу Божьему, — отрезала мать ребенка, который, по оценкам Акса, отправится в могилу месяца через три. — К тому же всякое дитя мужчины и женщины суть дитя человеческое, и кто мы такие, чтобы отрекаться от того, что установлено Господом?

— То есть, с вашей точки зрения, Господь установил, чтобы ваш ребенок страдал и умер через несколько месяцев мучительной терапии?

— Если добрые люди соберут для нас совсем немного, то нашей Бэтси пересадят легкие и сердечко…

— Выращенные легкие и сердце, — мягко перебила ведущая, — созданные не Богом, а в лабораториях, из ДНК-материала вашей дочери. Это вас не смущает?

Ким прикусила губу и после долгой паузы пробормотала:

— Мы ждем донорские органы.

— То есть вы отвергаете ДНК-синтеты, но согласны с тем, чтобы кто-то умер ради вашей дочки?

— Не доживет, — пробормотал Фонтейн, поднося к губам кофе. Господин в белом обернулся к нему:

— Вы думаете?

— Даже с пересаженными органами при синдроме Чейза-МакКормака настолько нарушено кровообращение мозга, что ребенок останется инвалидом, — раздался резкий голос с другой конца стойки. Акс с интересом взглянул на знатока вопроса. Все тот же парень, который на него таращился — и теперь Фонтейн рассмотрел его повнимательнее. Высокий голубоглазый блондин в дорогом костюме, сшитом на заказ, и ярко-рыжих ботинках «Стеймар». Рядом с его планшетом лежала новенькая шляпа от Фрэнка Эльмана — вся месячная зарплата бармена, наверное.

«Сливка общества», — хмыкнул Акс. У него таких целый поезд. Тоже горазды рассуждать о том, в чем обычно ни черта не понимают.

— Она лжет, — сказал Фонтейн.

— Кто? — удивился господин в белом.

— Ведущая. Никто не умрет ради этого уродца. Донорские органы поступают в витри-хранилища после смерти завещателя. Но шансов все равно нет.

— Почему? — с любопытством спросил бармен, приглушив звук.

— Потому что не факт, что в хранилище найдутся легкие и сердце от настолько юного донора. Ей нельзя пересаживать органы взрослых, а органы новорожденных в хранилища почти никогда не попадают.

— Вот потому я и говорю, что таких полоумных надо принудительно стерилизовать так же, как существ! — энергично воскликнул господин в белом. — Будь на ее месте психически нормальная мать, то она бы использовала Директиву, и сейчас ее крошка уже бы агукала и трясла погремушки в манеже!

— А вы бы лишились интересного зрелища с утра пораньше,