Совок-17 - Вадим Агарев

заплатками и с отпечатками на них тысяч ладоней. И сотнями, если не тысячами беспокойных людей. Которых этот транспортный узел терпеливо тасует туда-сюда. С их чемоданами и авоськами.

До прибытия автобуса Шабашова оставалось почти два часа. Этого хватало, чтобы не только осмотреться, но и без суеты поискать чего-нибудь съедобного.

Место я выбрал быстро. Не у самого перрона, где будет производиться высадка. И не у вокзальных дверей, через которые наш урод пойдёт отмечаться. А чуть в стороне. Возле узкого прохода между бетонным забором и киоском. Там злодей, порядком отойдя от машины, уже не развернётся свободно ни назад, ни вправо. А спереди и сзади будем мы. Слева – железо, а справа – ограда. Да, эстетики и красоты в этой железно-каменной кишке никакой. Но хорошее место для задержания особо опасного преступника не выбирают руководствуясь красотой пейзажа.

– Здесь! – пальцем указал я Игумнову на узкий проход. – Видишь? Отсюда он уже не уйдёт. И нам никто из сочувствующих ротозеев под руку не полезет.

– Запоминай! – назидательно сказал я. – По возможности, место для задержания следует выбирать с учетом того, насколько жулику в нём будет неудобно. В следующие три секунды после того, как его возьмут под руки.

Минут через десять к автовокзалу подкатил наш видавший виды УРовский «москвич».

Первым со стороны переднего пассажирского места вылез Тютюнник. За ним из задних дверей Гриненко и Борис Гусаров. Увидев меня, Гриненко коротко кивнул. И с этим кивком сразу же пришло ощущение, что рядом появилась не просто ещё одна пара крепких рук. А еще свой надёжный человек. Две пары, мысленно поправился я, вспомнив задержание Воронецкого.

– Ну что, Серёга? – тихо сказал Борис, цепким взглядом оглядев округу, – Установили таки паскуду?

– Установили! – не скрывая своего удовлетворения, подтвердил я. – Уверен, что это он! Теперь бы ещё не упустить. А то будем потом до самой пенсии прокуратуре рассказывать, как у нас особо опасные гады сквозь пальцы уходят. Не люблю я оправдываться перед прокурорскими!

Гусаров покосился на Тютюнника, дождался, пока тот отвернётся к перрону, и шепнул:

– Не уйдёт! И вообще, наше дело взять. Остальное начальство потом само прокуратуре формулирует! У начальства зарплата всяко побольше нашей!

– Не завидуй, – негромко порекомендовал я товарищу. – У начальства и геморроя в разы больше!

– А я и не завидую! – так же тихо заверил меня Борис.

И сразу после этого сделал лицо примерного инспектора УР – одного из тех безупречно исполнительных и политически выдержанных сотрудников министерства внутренних дел, которые, быть может, где-то и существуют. Но мне за долгую мою службу они почему-то так ни разу и не попались.

Я приблизился к крутящему по сторонам головой майору. И доложил своё понимание.

Тот выслушал не перебивая и еще раз оглядевшись, распорядился, кто и где будет стоять. И всю последовательность наших совместных действий. Не переиначив моих рекомендаций.

– Сам приехал. Думаешь, он нам не доверяет? – тихо спросил меня Антон, когда Тютюнник сместился вдоль забора вперёд шагов на десять.

– Доверяет, – успокоил я его. – Но не настолько, чтобы потом в справке на самый верх не увидеть своей фамилии.

Антон чуть повернул голову ко мне. Он был парень неглупый, но некоторые вещи в милицейской жизни всё равно понимаются только со временем.

– То есть и служба, и личный интерес? – бросив быстрый взгляд на руководство, спросил он.

Я усмехнулся.

– А ты думал, они у начальства когда-то ходят порознь? Если начальник не полный дурак, он и своё честолюбие пристраивает к пользе дела. Тогда всем выходит удобнее и выгоднее. И ему, и службе, и бумаге для вышестоящего руководства.

Игумнов помолчал, глядя, как Тютюнник осматривает перрон и стоянку. Будто примеряет на грядущие события пространство, людей и секунды.

– Значит, потому и сам сюда приехал? – всё никак не желал униматься бывший историк.

– Конечно, – терпеливо подтвердил я. – Дело громкое. И, если такую тварь повяжут его опера, а сам он в это время будет сидеть в кабинете, то поверь, поощрительные коврижки рук его не оттянут.

Антон понятливо кивнул.

– Значит, шкурный интерес преобладает?

– Не без этого, – сказал я. – Но ты, Антон, не морщись. Шкурный интерес у умного начальника штука не всегда вредная. Хуже, когда у него ни шкуры, ни интереса, а один только должностной оклад, помноженный на ссыкливость.

Игумнов едва заметно усмехнулся.

– Значит, майор Тютюнник не из таких?

– Полагаю, что майор из тех, кто любит быть не рядом с результатом, а внутри него. И это для службы куда полезнее, чем природная или показная скромность. Особенно в нашем непростом и тяжёлом деле. В таких историях начальник должен или приехать сам, или потом молчать в тряпочку, когда наград недодадут. А Тютюнник, насколько я знаю, молчать не любит. У него, как у всякого нормального начальника розыска, самолюбие развито чрезвычайно.

– И тебе лично это никак в дальнейшем не помешает? – всё не отлипал и не отлипал боевой товарищ.

– Мне? – я ненадолго задумался, – Нет, пожалуй! Мне мешают только дураки. А честолюбивый начальник, если он при этом еще не кретин и не трус, вещь в хозяйстве даже удобная и полезная. Его просто надо правильно понимать. Он лезет вперёд не только потому, что дело тяжкое, а ещё и потому, что чует цену момента. Но если при этом он реально помогает нам взять злодея, а не надувает щеки в своём кабинете, я ему этот недостаток готов простить.

Я посмотрел на Тютюнника ещё раз. Держался тот без суеты и собранно. По одному тому, как цепко он подсекал площадку глазами, было ясно, толк от его присутствия будет.

– Запоминай – сказал я Игумнову. – Начальство в любом, а, тем более, в таком громком деле редко бывает бескорыстным. Но это ещё не повод его за это презирать. Повод появляется позже, если из-за своей выгоды оно начинает мешать делу. А пока человек приехал сам, встал в захват и рискует вместе со всеми, это не самая плохая разновидность руководящего эгоизма.

– Понял! – после вдумчивой паузы произнёс Игумнов.

– Вот и хорошо, что понял! – порадовался сообразительности молодого, но старшего опера я. – В милиции вообще полезно пораньше усвоить одну простую вещь – чистых мотивов у людей почти не бывает. Но если смешанный мотив даёт правильный результат, наше советское государство обычно делает вид, что именно так всё и задумывалось.

Тютюнник тем временем закончил с рекогносцировкой.

– Значит так, товарищи офицеры! – сказал он, глянув на место. – Корнеев, изображая беспокойного пассажира, выдвинется на злыдня слева из-за киоска. Игумнов будет рядом с ним в двух шагах и сзади. На