Отсюда и до победы 3 - Василий Обломов

— Едем? — спросил я.

— Едем.

Сели.

Машина тронулась.

К Окулову мы прибыли к пяти вечера.

Корпусной штаб — в большом селе Пироговка, в школе. Окулов — крепкий пятидесятилетний генерал, кадровый, лысоватый. Принял меня без особых эмоций — деловито.

— Подполковник Ларин.

— Так точно.

— Слышал. Конев телефонировал.

— Понятно.

— У меня — три дивизии. Одна — нормальная, две — слабые. Координацию — действительно неважная. Я её знаю, но — за всем не успеваю.

— С чего начнём?

— Завтра — в нормальную. Шестьдесят восьмая стрелковая. Там — командир крепкий, посмотрите как образец. После — в слабые.

— Согласен.

— Где разместитесь?

— Где скажете.

— Школа большая. Две комнаты — ваши. Адъютант покажет.

Адъютант — молодой капитан с тёмными подглазьями — провёл нас в две комнаты на втором этаже. Бывшие классы. В одной — две койки, печь, стол. В другой — стол с двумя стульями. Это был — мой рабочий кабинет на ближайшие три недели.

Огурцов осмотрел.

— Серёж.

— Да.

— Лучше, чем некоторые.

— Лучше.

— Холодно?

— Чуть. Будем топить.

— Тогда — нормально.

Адъютант принёс нам ужин — кашу и чай. Поставил на стол. Сказал:

— Товарищ подполковник. Если что нужно — я в дежурной комнате до полуночи.

— Спасибо.

Он ушёл.

Мы ели молча. Огурцов — медленно. Думал о матери, я понимал. Не торопил.

После ужина — Огурцов лёг на свою койку. Не сразу заснул. Я слышал — он лежит, не дышит ровно. Не плачет, но не спит.

Я подошёл, сел на край его койки.

— Сёма.

— Да.

— Скажи.

— Что?

— То, что молчишь.

Огурцов долго молчал.

— Серёж.

— Да.

— Я её — не видел шесть лет.

— Понимаю.

— Шесть лет — это много.

— Много.

— Я ушёл в армию в тридцать восьмом. Срочка. Потом — финская, потом — короткий перерыв полгода, потом — эта война. Я к ней — не приехал ни разу.

— Не приехал — почему?

— Не получилось. И — не настоял.

— Сёма.

— Я думаю — не настоял, потому что — не хотел видеть, как она стареет. Я её помню — пятьдесят лет, крепкая. Если бы увидел девяностолетней — это была бы — другая мать. Я держал — в голове прежнюю.

— Это нормально.

— Это — трусость.

— Это — нормально.

Огурцов помолчал.

— Серёж.

— Да.

— Я тебя — попрошу одну вещь.

— Слушаю.

— Когда мы — закончим войну, я поеду домой. Один.

— Знаю.

— Я хочу — увидеть могилу. Один.

— Понимаю.

— Не для того, чтобы — не быть с тобой. А для того, чтобы — побыть с ней. Это разное.

— Сёма. Я не претендую.

— Я знаю. Просто говорю.

— Хорошо.

— И потом — ты приедешь.

— Приеду.

— Когда?

— Когда позовёшь.

— Тогда позову.

— Хорошо.

Огурцов закрыл глаза. Я ещё посидел минуту, потом — встал, пошёл на свою койку.

Слышал — он дышит ровнее.

Я лёг. Не сразу уснул.

Думал — за три года я не задумывался, что у Огурцова есть мать. Была — где-то. На уровне «есть деревня, в деревне — корова, корова кого-то ждёт». Сама мать — была невидима в этой схеме. Она для меня была — фон. Корова — деталь, мать — фон.

Сейчас оказалось — фон был — конкретным человеком, девяноста двух лет, которая спокойно ушла во сне в декабре. Которую Огурцов не видел шесть лет, и теперь — уже никогда не увидит.

Это — горело. Не у меня, у Огурцова. Но я видел.

Я лежал, смотрел в потолок. На потолке — звёзды от керосиновой лампы, дрожали.

Засыпал — думая, что я в этой жизни тоже когда-то кого-то не успел. В той жизни — точно. Я уже не помнил конкретики — это было слишком давно по моим внутренним часам — но память о «не успел» — была. Так у каждого взрослого.

Огурцов сейчас стал — взрослее на одну смерть. И — старше.

И я — рядом, в той же комнате.

Утром — поехали в шестьдесят восьмую стрелковую.

Командир — полковник Жигалов, крепкий, ровный. Тот тип командира, который мне знаком: думает сам, но без блеска. Воротынцев плюс Бабкин в одном человеке. Шестьдесят восьмая была — образцовая в корпусе.

Жигалов меня встретил без удивления. По нему я понял — он не первый раз видит инструктора, и относится спокойно.

— Подполковник.

— Полковник.

— Что вас интересует?

— Координация со смежными.

— У нас на стыках — нормально. Я с тридцать шестой и сорок пятой — в постоянной связи через своих сержантов-связных. Это моя инициатива, не уставная.

— Сержанты-связные?

— Да. По одному с каждого фланга. Постоянно у соседнего комполка. Доклад через них — три раза в день.

Я посмотрел.

— Жигалов.

— Да.

— Это — почти то, что я в сорок втором придумывал.

— Не знаю, что вы придумывали. Я сам додумался — два года назад.

— Это значит — метод — в воздухе.

— Возможно.

Я смотрел на него.

— Жигалов. Что у вас плохо?

— Плохо — то, что у тридцать шестой и сорок пятой такой системы нет.

— Почему?

— Потому что у их командиров нет — внутренней потребности.

— Это и моя задача — внутреннюю потребность создать.

— Тогда — Бог в помощь.

— Спасибо.

Я просидел у Жигалова час. Это был — лучший час за все мои инструкторские визиты. Не потому, что новый для меня. А потому, что — родственный. Жигалов сам пришёл туда, куда я ходил годами. И — без меня.

К концу часа я сказал:

— Жигалов.

— Да.

— Я к вам — больше не приду.

— Что — обиделись?

— Нет. У вас — всё. Мне здесь — нечего добавить. Я пойду к тридцать шестой и сорок пятой.

Жигалов кивнул.

— Хорошее решение.

— Спасибо.

— Не за что.

Я вышел. Огурцов ждал у машины.

— Ну?

— Жигалов сам всё знает. Я к нему больше не пойду. Поедем к тридцать шестой.

— Это не «провал» инструкторской работы?

— Это — лучший её результат. Когда командир сам — учитель.

—