Чужие петлицы - Роман Тард

свёрнутые валиком бинты. Высоко на стене, куда не дотянешься, висели ходики с гирькой на цепочке, и они шли — тикали неторопливо, по-домашнему уютно, и от этого мирного звука всё прочее казалось ещё более не на своём месте. Часы тут были на стене. А на руке часов не было.

Сосед справа спал, отвернувшись к стене и забинтованный по самые брови, так что наружу торчал только острый небритый подбородок. Через одну койку от него лежал тот, со свистом, — пожилой, серый лицом, с глубоко провалившимися щеками; грудь его под одеялом поднималась и опадала с заметной натугой, и каждый вдох давался ему как отдельная тяжёлая работа. У дальней стены кто-то помоложе, с круглой стриженой головой, читал, беззвучно шевеля губами, замусоленную до серости книжку. На нового, на очнувшегося, пока никто из них не смотрел, и это Воронину было только на руку.

На крашеном гвозде у двери висела гимнастёрка, и на ней его взгляд задержался дольше, чем на людях. Сукно защитного цвета, глухой стоячий ворот, а на отложенных петлицах — он скосил глаза, проверяя сам себя, не веря и сверяясь, — по два эмалевых квадратика, и под ними узкий малиновый просвет. Кубари. Лейтенантские. Не звёздочки на жёстких погонах, каких в этой комнате не могло быть в принципе, а именно кубики в петлицах, и именно малиновый, пехотный кант. Глаз отметил всё это спокойно и точно, прежде чем рассудок успел снова отшатнуться, потому что знаки различия Воронин знал хорошо и знал твёрдо, какому десятилетию они принадлежат и какому не принадлежат уже очень давно.

На тумбочке у изголовья лежали серая книжечка-удостоверение и при ней маленькая, со стёртыми уголками, фотокарточка. Воронин дотянулся, взял. Командирское удостоверение, шероховатая бумага в крапинку, лиловый штамп наискось, чернильные строки, выведенные с сильным нажимом. «Рябов Сергей Иванович». Год рождения — тысяча девятьсот восемнадцатый. С карточки прямо на него смотрел светло-русый паренёк лет двадцати с небольшим, с открытым прямым взглядом и упрямой складкой у рта, — незнакомый, посторонний, как любой случайный человек в очереди или в вагоне. Он рассматривал это чужое лицо долго и внимательно, потом снова, как давеча, тронул пальцами собственную щёку. И постепенно до него дошло с медленной, выворачивающей наизнанку простотой: лицо с карточки и было теперь его лицом, единственным, какое у него осталось.

Дверь скрипнула, и вошла санитарка с ведром — немолодая, по самые брови повязанная серым платком, в стоптанных подшитых валенках; прошлёпала к печи, гремя на ходу дужкой. Грубая шерсть платка, латаный на локте халат, красные, разъеденные стиркой руки. Всё на ней до последней нитки было из другого, более грубого и честного вещества, чем носили в том мире, который он ещё вчера утром считал прочно своим. Ни единой знакомой мелочи, ни одной подсказки оттуда. Только дерево, железо, сукно да эмаль — материя, из которой сделан был весь этот мир.

— Очнулся, соколик? — обронила она через плечо, не оборачиваясь и не останавливаясь. — Ну лежи, лежи покуда. Доктор обойдёт, поглядит.

Голос был простой, окающий, домашний, без тени удивления. Для неё он был всего лишь очередной выздоравливающий — контуженый лейтенантик, который наконец пришёл в себя, дело понятное и не новое. Воронин не ответил ничего, только опустил веки, будто снова задрёмывая. Меньше слов — меньше ошибок; это нехитрое правило одинаково годилось и в его прежней жизни, и, судя по всему, в этой. Чем дольше он промолчит, тем больше успеет понять, прежде чем заговорить.

Парень у дальней стены отложил книжку и сказал, ни к кому не обращаясь, прямо в потолок:

— Газетку бы свежую. Третий день одну и ту же мусолю, наизусть уже выучил.

— Будет тебе газетка, привезут с городу, — отозвалась от печи санитарка. — От пятнадцатого числа лежит, читай покуда эту, не развалишься.

Пятнадцатое. За окном мело, наледь на стекле в палец толщиной, печь топлена с утра. Сукно, кубари, ходики, «соколик», окающий говор. Воронин лежал с закрытыми глазами и складывал всё это вместе, цифру к цифре, примету к примете, как сводят на карте пеленг по двум засечкам, чтобы получить одну-единственную точку. Года вслух при нём пока никто не назвал, а кубарями его было не взять: их носили в РККА без малого десять лет, от предвоенной реформы и до самой войны, — по ним выходила эпоха, не год. Год он свёл иначе. Парню с карточки — лет двадцати с небольшим, а Рябов, по удостоверению, восемнадцатого года рождения: это клало на сороковой либо сорок первый, не раньше. А из этих двух зим одна была не тихая — финская отгремела только к марту сорокового, и тою зимой по тыловым госпиталям везли с Карельского обмороженных целыми эшелонами; здесь же он лежал один, контуженый, в сонной тёплой палате, где войной и не пахло. Стало быть, не та. А та, что после, — которую он один тут знал наперёд по дням, — ещё не настала. Оставалась между ними одна, последняя тихая. Сорок первый. Март сорок первого года.

* * *

И тут дата встала перед ним вся целиком, разом, во весь рост.

Он знал её. Знал, как номер своего военного билета. Двадцать второе июня. Не из учебника — изнутри, из всего, что прожил, прочёл, переслушал, из чужих воспоминаний, давно ставших своими. Рассвет. Граница. Удары по аэродромам. Брест. Минск через неделю.

Он знал, как ляжет эта весна. И это лето. По дням. По котлам. По фамилиям.

А он был — лейтенант. Никто.

Тело дёрнулось раньше мысли. Он привстал на локте. Палата качнулась и поплыла вбок, в висок ударило тонким звоном, перед глазами расплылись светлые пятна. Контузия. Настоящая, не сыгранная. Та, что досталась вместе с телом. Слишком резко он сел. Кровь толкнулась в уши горячо и больно.

В горле уже стояло слово. Короткое, злое, из того, прежнего языка. Здесь его не знал никто. Он стиснул зубы. Загнал слово обратно.

Свист на дальней койке оборвался. Старик заворочался, засопел. Парень от стены поднял голову, скользнул взглядом: новенький дёргается. У печи распрямилась санитарка.

Слишком много глаз. Сразу. Не так. Не сейчас.

Дышать. Через нос. На счёт. Он делал это под огнём, делал, когда счёт шёл на удары сердца и нельзя было выдать дрожь даже в мизинце. Вдох. Задержка. Долгий ровный выдох. Ещё раз. Он лёг обратно на тюфяк. Распустил лицо. Разжал челюсть. Уронил плечи в постель и стал тяжёлым, сонным, пустым — контуженым,