Чужие петлицы - Роман Тард

— Лежи, лежи, куда вскинулся, — санитарка уже шла к нему, на ходу вытирая руки о халат. — Голову-то тебе встряхнуло, нельзя так резко. Сомлеешь ещё.

— Повело, — сказал он. Одно слово, чужим, низковатым, ещё не обжитым голосом. — Сейчас пройдёт.

Голос вышел ровный. Это было хорошо.

Она поправила ему сбившееся одеяло, мазнула по лбу прохладной шершавой ладонью, проверяя жар, и отошла обратно к печи. Глаза в палате погасли один за другим, каждый вернулся к своему. Воронин лежал и считал заново — теперь уже не пульс, а то, что было у него на руках в этой новой, чужой, наглухо запертой игре.

Знание. Целая война наперёд, день за днём. И ни единого грамма веса, чтобы кто-нибудь это знание взял всерьёз. Тело молодое, крепкое, тренированное — но с замедленной после контузии головой. Документы на чужое имя, которое теперь сделалось его собственным. И язык — здешний, понятный, родной, но такой, в котором нельзя проговориться ни единым словом не из этого года, ни одной привычной присказкой, иначе всё.

Решение он принял быстро и начисто, как привык принимать перед выходом, когда времени на сомнения нет. Молчать. Играть контуженого — благо, играть почти и не надо, голова плыла честно. Разведывать, разведывать обстановку, прежде чем хоть чем-нибудь выдать, что у него за пазухой. Знание — оружие. А оружие не достают, пока не разглядели всех, кто в комнате.

* * *

Доктор обошёл палату уже под вечер, когда наледь на окне из белой сделалась синей, а ходики на стене отстучали, по прикидке Воронина, часа четыре с того момента, как он впервые открыл глаза в этом теле.

Военврач оказался немолодым, грузноватым, с серым усталым лицом и жёлтыми от табака пальцами, и от его несвежего халата несло разом карболкой и махоркой, как несёт от человека, который сутками не выходит из этих стен и давно перестал замечать, чем тут пахнет. Он подсаживался к каждому на край койки тяжело, основательно, слушал, мял, выстукивал, спрашивал коротко и так же коротко, огрызком карандаша, заносил что-то в растрёпанную тетрадь, — и в каждом его движении была не казённая черствость, а та ровная, до донышка вычерпанная усталость, которая у врачей военного времени заменяет собой и сострадание, и злость. К Воронину он подошёл предпоследним, опустился со вздохом на край, нащупал жёсткими пальцами пульс и подержал, глядя при этом не на больного, а в темнеющее окно.

— Ну, лейтенант. Вернулся, стало быть, — проговорил он негромко, без всякого любопытства и без неприязни, как говорят с десятым за смену, у которого и фамилию-то запоминать незачем. — Фамилию свою назовёшь?

Воронин держал голос медленным и чуть смазанным, будто слова приходилось доставать из-под толщи ваты, и это было только наполовину притворством, потому что голова и впрямь ещё не встала на место после того, как он давеча сел слишком резко.

— Рябов. Сергей Иванович.

— Год рождения помнишь?

— Восемнадцатый.

— А число нынче какое на дворе, скажешь?

Вот тут он позволил себе запнуться, и это вышло само, без усилия, и было даже правдиво ровно наполовину: дату он знал лучше доктора, но контуженому помнить её не полагалось, а полагалось как раз вот так — мучительно тянуться к ней и не дотягиваться.

— Март… — Он сделал паузу, повёл бровью, словно ловя ускользающую цифру. — А точно не скажу, товарищ военврач. Сбито всё.

— Сбито, — без укора согласился доктор и пометил что-то в тетради. — Это бывает, это не беда. Голова — она ведь штука такая: дай ей хорошую встряску, она и поплывёт, и числа из неё первым делом высыплются. А учения-то помнишь? Как тебя приложило, чем?

— Плохо помню.

И вот это уже была чистая, без всякой примеси правда, и от полноты этой правды Воронину на миг сделалось не по себе. Никакой памяти Рябова в нём не было вовсе — ни этих учений, ни лиц сослуживцев, ни того короткого мгновения, когда мёрзлую землю рвануло рядом и швырнуло парня оземь, отняв одно сознание, чтобы освободить место другому. Чужая голова досталась ему начисто пустой, выскобленной до гладкой кости. Он не знал ни товарищей этого тела, ни его командиров, ни матери, что ждёт где-то писем, ни девушки, если она была, — и каждое имя, какое здесь однажды при нём произнесут, ляжет под ногу тихой, терпеливой миной. Эту мысль он отложил в сторону, в тот холодный отдельный угол сознания, где держал всё, с чем предстояло жить и работать долго, не день и не два.

Доктор отпустил его руку, оттянул большим пальцем веко, заглянул в зрачок, постучал согнутым пальцем где-то за ухом и прислушался к чему-то своему.

— Ишь ты, а отвечаешь складно для контуженого, — сказал он, и в голосе его не было подвоха, скорее уж скупое одобрение человека, повидавшего и не такое. — Иные после эдакой встряски по неделе мычат, слова не выжмешь, а ты ничего, соображаешь. Значит, в гору пойдёшь, на поправку. Полежишь, отлежишься, обвыкнешь помаленьку. Спешить тебе всё одно покуда некуда.

Слово «некуда» Воронин принял не моргнув и не дрогнув ни одной чертой нового лица, хотя внутри оно отозвалось сухой, безо всякой весёлости усмешкой: до двадцать второго июня было ровно столько, сколько лежало между этим синим мартовским вечером и тем рассветом, и каждый божий день этого срока он уже видел перед собой разложенным, как карту, которую больше некому и незачем показывать.

— Болит-то у тебя где? Голова, грудь?

— Голова. Звенит.

— Звенеть будет ещё долго, ты потерпи, — доктор поднялся с койки, кряхтя, и колено у него отчётливо хрустнуло — у этого пожилого тела, как и у всякого, колени были тоже не вечные, и Воронин отметил это с неожиданным, почти забытым уже сочувствием. — Отлежишься. На той неделе поглядим тебя, может, и комиссия соберётся. Ты главное вот что: раньше срока не геройствуй и в строй не просись. Належишься ещё, навоюешься, всё твоё при тебе останется, — прибавил он непонятно к чему, повернулся и пошёл к двери, унося с собой тетрадь, карандаш и свой устойчивый запах карболки с табаком.

Палата затихала к ночи. Старик на дальней койке снова засвистел, мерно и тяжело, как продуваемые мехи, и под этот свист, оказывается, можно было думать. Парень отвернулся к стене. Санитарка прикрутила фитиль в лампе, и по бревенчатому потолку,