Переломный год - Роман Смирнов

Королёв сел на камень у края площадки. Глушко сел рядом. Иванцов стоял, смотрел на часы: четыре тридцать семь, тридцать восемь, тридцать девять. При средней скорости шестьсот двадцать километров в час первое изделие достигнет цели в четыре сорок два, плюс-минус полторы минуты. Темнота. Туман. Сто пятьдесят пять километров воздуха, через который летели три машины, и каждая держалась на гироскопе и на пятнадцати минутах керосинового огня; если гироскоп сбоил или огонь гас раньше, изделие падало в залив, и на воде оставался только круг пены.

В четыре сорок ничего. В четыре сорок пять ничего. В четыре пятьдесят ничего. Иванцов стоял и смотрел на часы, и пальцы левой руки перебирали пуговицу на кармане, как перебирают чётки. Глушко сидел неподвижно. Королёв смотрел в темноту, хотя смотреть было не на что. Сто пятьдесят пять километров, туман, кривизна земли; отсюда не видно ничего, даже если весь Хельсинки вспыхнет как костёр.

В пять ноль три радист выбежал из палатки связи, подбежал к площадке. В руке у него был листок. Он протянул его Королёву, и Королёв прочитал при свете фонарика, который Иванцов зажёг, прикрывая ладонью.

Перехват. Финская аварийная частота, открытым текстом. «Хельсинки. Взрывы в районе порта. Причал четыре разрушен. Пожар. Взрыв на территории базы Катаянокка. Взрыв в жилом квартале Сёрняйнен. Запрос скорой помощи и пожарных расчётов.»

Три взрыва. Три из трёх.

Глушко встал и вытер руки о штаны. Руки были сухие, но он делал это после каждого пуска, с первых испытаний, и объяснять не собирался.

Королёв сложил листок, убрал в карман куртки и пошёл к палатке: нужно было передать в Москву подтверждение. Радист сидел у рации в наушниках. Королёв продиктовал текст: задание выполнено, три попадания подтверждены перехватом. Радист отстучал и молча снял наушники.

На площадке, у пустых рам, Глушко и Иванцов стояли и курили, и огоньки папирос были единственным светом на всём северо-западном мысу острова Лавенсаари. Туман садился на рамы, капли стекали по направляющим. Изделия, которые четверть часа назад лежали здесь, были уже в Хельсинки, и от них остались воронки, пожар на причале, открытый текст на аварийной частоте. Глушко и Иванцов курили и молчали: говорить было не о чем, а работа была сделана.

В ста пятидесяти пяти километрах к северо-западу, в Хельсинки, в четыре сорок два наблюдатель на посту Катаянокка услышал звук — не самолётный, другой: тоньше, выше, быстрее. Подумать он ничего не успел: между звуком и взрывом прошло двенадцать секунд, а в двенадцать секунд не умещается ничего, кроме поднятой головы.

Первый взрыв лёг в акватории порта, в грузовой причал номер четыре. Причал, деревянный, на сваях, разлетелся, и пароход «Ариадне», стоявший у стенки, получил осколки в борт ниже ватерлинии и начал крениться. Второй лёг на территории военно-морской базы, в ста метрах от казармы: воронка диаметром восемь метров, выбиты стёкла в двухстах метрах вокруг, шестеро матросов, спавших у окон, ранены осколками стекла. Третий лёг с перелётом, в жилой квартал Сёрняйнен, в полутора километрах от порта: два деревянных дома сложились внутрь, как складываются карточные домики, когда по столу ударяют ладонью, и из-под обломков вытаскивали людей до полудня, и вытащили не всех.

Одиннадцать мирных жителей погибли. Тридцать четыре были ранены. На базе шестеро убитых, двенадцать раненых. Ни один зенитный расчёт не открыл огня. Ни один прожектор не включился. Начальник ПВО, разбуженный телефоном, прибыл на командный пункт через двадцать минут и обнаружил, что подчинённые не могут ответить ни на один его вопрос: что это было, откуда летело, сколько их было, почему посты не засекли. На последний ответ всё-таки нашёлся: посты засекли. За двенадцать секунд. Начальник ПВО посмотрел на дежурного и ничего не сказал. Говорить было нечего.

К восьми утра доклад лежал на столе маршала Маннергейма. Маннергейм прочитал его дважды, отложил, снял очки.

Переговоры через Стокгольм шли с сентября. Молотов требовал границы сорокового года, Петсамо, нейтралитет. Маннергейм тянул, и основания у него были, и казались вескими: зима, которая остановит русских; Черчилль, который скажет своё слово; Бек, который удержит юг. Основания рассыпались одно за другим. Мелитополь пал в середине октября, Крым отрезан по железной дороге, из Бухареста сообщали, что румынский посланник просит аудиенции у Бека, и тон этих просьб говорил не о дипломатии, а о поиске выхода. И теперь — три взрыва в четыре утра, двенадцать секунд, и ни одна зенитка не выстрелила.

Маннергейм надел очки. Поднял трубку.

— Соедините с генералом Хейнрихсом.

Пауза. Щелчки.

— Хейнрихс слушает.

— Эрик, доклад ПВО у меня. Мне нужно знать три вещи. Первое: что это за снаряд и можно ли от него защититься. Второе: сколько их может быть у русских. Третье: что об этом знают немцы и могут ли они помочь. Ответы мне нужны сегодня к вечеру.

— Маршал, мы уже направили запрос в Берлин через военного атташе.

— Я знаю. Но я хочу ответ, а не запрос. Если немцы промолчат — это тоже ответ.

Маннергейм положил трубку. За окном над портом стоял дым, негустой, серый; на набережной были видны пожарные машины, в Сёрняйнене всё ещё работали спасатели, по Эспланаде шли люди, которые не понимали, что произошло ночью: ни самолётов не было, ни канонады, а дома рухнули, и в порту горело, и объяснения не было.

Маннергейм смотрел на дым и ждал вечера. Вечером Хейнрихс принесёт ответы, и Маннергейм уже знал, какими они будут. На первый вопрос, можно ли защититься, ответ был «нет»: это понятно уже из доклада ПВО, из двенадцати секунд, которые не оставляли ни расчёту зенитки, ни пилоту истребителя ни единого шанса. На третий, могут ли помочь немцы, ответ тоже будет «нет»: будь у немцев средство против этого оружия, они предложили бы его сами.

Оставался второй вопрос: сколько. И на этот вопрос ответа не было ни у Хейнрихса, ни у немцев, ни у кого, кроме Королёва, который в это утро сидел на камне на острове Лавенсаари и курил папиросу, глядя на туман над Финским заливом.

Глава 2

Берлин

Кабинет рейхсканцлера на Вильгельмштрассе, в котором Бек работал одиннадцатый месяц, был большой, холодный и чужой. Бек не переставил в нём ни одного предмета с декабря прошлого года, когда вошёл сюда впервые: через четыре часа после того, как Шлабрендорф выстрелил, и через два после того, как берлинский гарнизон присягнул. Стол был тот же, массивный, ореховый,