Переломный год - Роман Смирнов

с чернильным прибором, которым Бек не пользовался: он писал карандашом. Кресло было то же, и в нём было неудобно: его делали под другого человека, шире в плечах и ниже ростом. На стене висел портрет Бисмарка, повешенный вместо другого; на месте того остался прямоугольник обоев чуть светлее окружающих, и Бек видел его каждое утро и не приказывал переклеить: напоминание было полезнее обоев.

Третьего ноября, в девять часов утра, на столе лежали четыре документа, и Бек прочитал три из них, и четвёртый лежал нераспечатанным.

Первый документ был разведывательной сводкой, подготовленной штабом Гальдера по перехватам, донесениям агентуры и анализу фотоснимков. Русские применили крылатую ракету. Три пуска по Хельсинки двадцать шестого октября: два попадания в военные объекты, одно в жилой квартал. Дальность оценивается в двести — двести пятьдесят километров. Скорость свыше пятисот километров в час. Перехват существующими средствами ПВО невозможен: время обнаружения постами ВНОС составило двенадцать секунд до поражения. Вероятный конструктор — Королёв, инженер-ракетчик, известный по зенитным ракетам, применявшимся под Смоленском с лета сорок первого. Вероятный район пуска — острова в Финском заливе. Серийное производство предположительно начато, объёмы неизвестны.

На полях сводки кто-то из штабных офицеров карандашом написал расстояния: от линии фронта до Кёнигсберга сто восемьдесят километров, до Данцига двести шестьдесят, до Бреслау триста десять, до Берлина семьсот. Бек посмотрел на цифры и понял, зачем офицер их написал: не для доклада, для себя. Семьсот километров далеко. Но двести уже было, и если двести стало двести пятьдесят за четыре месяца, то семьсот — вопрос не «если», а «когда».

Второй документ был телеграммой финского военного атташе в Берлине, переданной через МИД. Маршал Маннергейм запрашивал информацию о немецких средствах ПВО, способных перехватывать крылатые ракеты. Запрос был составлен в тех вежливых выражениях, которыми пользуются, когда знают ответ заранее, но хотят услышать его официально, чтобы потом сослаться. Ответ был: таких средств нет. У Германии не было ничего, что сбило бы снаряд, летящий со скоростью пятьсот километров в час на высоте трёхсот метров: такой снаряд до двадцать шестого октября не существовал, а оборону от несуществующего оружия не строят.

Третий документ был еженедельным экономическим докладом Шахта: три страницы убористого шрифта, с таблицами. Бек читал доклады Шахта каждую неделю, и каждую неделю таблицы выглядели хуже. Производство стали упало на двенадцать процентов к маю. Причина: перебои с марганцем из Никополя, который был под ударами русской авиации с аэродромов у Мелитополя. Марганец ещё шёл, но ветка Никополь — Кривой Рог — Знаменка работала с перебоями, мосты чинили после каждого налёта, и вагоны, что раньше шли четверо суток, шли теперь восемь, и потери руды при перевалке росли: складские помещения на станциях были разбиты, руду ссыпали на открытые площадки, и дождь мешал её с глиной. Никель шёл отдельной строкой: Петсамо давал двадцать тысяч тонн в год, и они пока шли, пока Финляндия была в войне, но Шахт пометил строку вопросительным знаком, и знак говорил яснее любой цифры.

Бек отложил доклад Шахта, и в этот момент дверь открылась, и вошёл Гальдер.

Гальдер выглядел как всегда: подтянутый, в мундире без единой лишней складки, с тем выражением лица, которое у прусского генерал-оберста заменяет эмоции: точное, как чертёж, ни холодное, ни тёплое. Он приходил каждое утро в девять тридцать и приносил карту, расстилал её поверх документов, и карта каждое утро выглядела чуть хуже вчерашней. Разница была невелика, но направление не менялось, и оно было одно: линия фронта сжимается.

— Доброе утро, герр рейхсканцлер.

— Садитесь, Франц.

Гальдер сел. Расстелил карту. Южный фронт: Днепр, Запорожье, коридор к Мелитополю (красный, советский), Никополь (синий, немецкий), Херсон (синий), Крым (синий, но с пунктирными стрелками, обозначавшими эвакуацию, и пунктир выглядел как трещина на стекле).

— Крым, — сказал Бек.

— Эвакуация идёт по графику. Манштейн вывел две дивизии морем из Феодосии на Констанцу. Арьергард на Перекопе — одна пехотная дивизия, усиленная сапёрами. Удержит перешеек до конца декабря. К январю эвакуация будет завершена. Потерь в личном составе нет, техника вывозится.

— Румыны?

— Нервничают. Антонеску прислал письмо: выражает обеспокоенность «изменением стратегической обстановки в Черноморском бассейне». Дипломатическим языком это означает, что он думает о том, как будет выглядеть карта, когда Крым станет русским, а русский флот — хозяином Чёрного моря.

— Антонеску останется?

Гальдер помолчал. Это не был вопрос, на который мог ответить начальник генерального штаба, и оба это знали, но вопрос был задан, и Гальдер ответил так, как отвечал на все вопросы, выходившие за пределы его компетенции: честно.

— Пока мы держим Никополь — останется. Если Никополь падёт — будет искать выход. У Антонеску нет идеологии, у него есть география: Румыния между Россией и Германией, и он будет с тем, кто сильнее. Пока мы сильнее на его границе — он с нами. Если русские выйдут к Бугу — он развернётся.

— Никополь, — сказал Бек.

Гальдер провёл пальцем по карте. Никополь стоял на правом берегу Днепра, в излучине, в восьмидесяти километрах к северо-западу от Запорожья. Марганцевый район: рудники, обогатительные фабрики, железнодорожная ветка на Кривой Рог. Синий кружок на карте, а вокруг него красные стрелы, которых пока не было, но которые Гальдер видел так же отчётливо, как существующие.

— Русские ударят по Никополю зимой. Когда грунт промёрзнет, ориентировочно январь. У Кирпоноса четыре армии, из них две свежие — только что воевали у Мелитополя, но пополнены и отдохнут за два месяца. Плюс танки: по нашим данным, сто восемьдесят — двести машин на западном берегу Днепра, в районе Мелитополя. Снабжение налажено, железная дорога Запорожье — Мелитополь восстанавливается.

— Чем держим.

— Три пехотные дивизии. Одна танковая — сорок два танка. Укрепления: траншеи, минные поля, артиллерийские позиции на высотах вдоль Днепра. Строили с января. Крепкие.

— Хватит?

Гальдер посмотрел на Бека. И Бек увидел в его глазах то, что видел в последние месяцы всё чаще: не страх, не усталость, а арифметику. Гальдер не чувствовал — он считал; счёт не сходился, и он не делал вид, что сходится.

— Если Кирпонос ударит тем, что есть сейчас, — хватит. Три дивизии и танковая на подготовленных позициях удержат четыре армии, если те не получат подкрепления. Но если финны подпишут мир — а они подпишут, Маннергейм тянет, но не бесконечно, — русские снимут с Карельского фронта пятнадцать-двадцать дивизий. Через месяц после подписания эти дивизии будут на юге. И тогда — не хватит.

Тишина. Бек смотрел на карту. Гальдер смотрел на Бека.

— Снять дивизии с центрального участка?

— Рокоссовский ждёт именно этого. Если я