Переломный год - Роман Смирнов

— Резервы?

— Исчерпаны. Всё, что было, — распределено. Из Франции я забрал четыре дивизии ещё летом. В Норвегии стоят три, но снять их нельзя — если финны выйдут, норвежское побережье останется без прикрытия. Пополнение — мобилизация двадцать третьего года рождения, девятнадцатилетние, будут готовы к марту. К марту — поздно.

Бек молчал. Не оттого, что не знал, что сказать: знал, и говорить это не хотелось. Уравнение не решалось. Никополь нужно держать: без марганца танковая промышленность встанет через восемь месяцев. Перебрасывать войска неоткуда: каждый участок фронта оголён до предела. Финны уйдут, и русские получат пятнадцать дивизий, которых у Гальдера нет и не будет. Ракеты, которые нечем перехватить, летают всё дальше, и следующая серия может прийти не в Хельсинки, а в Кёнигсберг, а жители Кёнигсберга, в отличие от жителей Хельсинки, немцы, и объяснять им, что ПВО бессильна, придётся ему лично: он рейхсканцлер, и всё, что падает на немецкие города, падает на его стол.

— Франц. Сколько времени у нас есть.

— До весны. Никополь продержится зиму, если финны не подпишут до января. Если подпишут — до марта, может быть, до апреля. Потом — русские будут слишком сильны на юге, и Никополь станет тем, чем стал Крым: позицией, которую дешевле оставить, чем защищать.

— А после Никополя?

Гальдер не ответил сразу. Поднялся и прошёл к карте. Провёл пальцем от Никополя на запад, к Кривому Рогу, дальше к Кировограду, к Умани, к Виннице, к Проскурову. Линия шла на запад, и каждый город на ней был ближе к границе Рейха, и в конце её, далеко, за Карпатами, была Венгрия, а за Венгрией Австрия.

— После Никополя будет Кривой Рог, — сказал Гальдер. — Потом Кировоград. Потом мы отойдём к Бугу. Потом к Днестру. Каждый рубеж — это время, полгода, год. Каждый отход — потери, но не катастрофа, если делать правильно. Армия цела. Промышленность работает, пока есть сырьё. Вопрос: сколько рубежей мы готовы сдать, и что получим взамен.

— Что можно получить.

— Время. И надежду на то, что русские выдохнутся, или что политическая ситуация изменится, или что наши учёные дадут что-то, чего у русских нет. Я солдат, герр рейхсканцлер. Я могу держать фронт. Выиграть войну — не могу. Это должен сделать кто-то другой.

Гальдер свернул карту. Кивнул. Вышел.

Бек остался один в кабинете, который за одиннадцать месяцев так и не стал его кабинетом. Прямоугольник на стене, чернильный прибор, неудобное кресло. Три прочитанных документа на столе и один непрочитанный.

Четвёртый документ лежал в отдельном конверте, запечатанном красным сургучом, без обратного адреса, доставленном вчера вечером через бернского посредника, не Циммермана, а другого, которого Бек не знал и знать не хотел. Конверт пришёл дипломатической почтой, со штампом британского посольства в Берне, и внутри, по словам посредника, было личное послание от человека, чьё имя посредник не назвал, но которое Бек знал: в Берне через дипломатическую почту с сургучной печатью пишет один человек, и живёт он на Даунинг-стрит, десять.

Бек смотрел на конверт. Не открывал. Не оттого, что не хотел: он знал, что как только вскроет конверт, прочитает написанное и ответит или не ответит, он перейдёт черту, за которой нет обратной дороги. Одно дело — воевать с Россией, отступая, теряя территорию, сохраняя армию. Другое — говорить с Черчиллем за спиной у Москвы. Первое — война. Второе — политика, и политика другого сорта, чем та, которой Бек занимался одиннадцать месяцев.

Он положил конверт в верхний ящик стола. Запер на ключ. Ключ убрал в карман кителя.

За окном Берлин жил обычной ноябрьской жизнью: трамваи, автомобили, люди в пальто, которые шли на работу и не знали ни о том, что лежит в ящике стола их рейхсканцлера, ни о том, что конверт с красным сургучом может значить для них больше, чем все танки Гальдера и все ракеты Королёва. Они шли, утро было серое, деревья на Вильгельмштрассе стояли голые: ноябрь, листья опали, зима ещё не началась, но уже чувствовалась.

Бек сидел за столом. Ключ в кармане кителя, четыре документа на столе, три прочитанных, один запертый. Карта Гальдера свёрнута и унесена. Линия фронта сжимается. Ракеты летают всё дальше. Финны торгуются, но не бесконечно. Румыны нервничают. Промышленность просит марганец, которого всё меньше. Армия просит дивизий, которых нет. И в ящике стола лежит конверт от человека, который одиннадцать месяцев молчал, а теперь заговорил.

Тресков заглянул в дверь.

— Герр рейхсканцлер, в десять тридцать — совещание с Шахтом по углю. В двенадцать — Дёниц, подводные лодки. В два — Мильх, производство истребителей. Перенести что-нибудь?

— Нет, — сказал Бек. — Всё по расписанию.

Тресков кивнул и закрыл дверь. Бек посмотрел на закрытую дверь, потом на ящик стола, в котором лежал конверт. Потом открыл папку с повесткой угольного совещания и начал читать.

Глава 3

Телеграмма

Шифровка из Лондона пришла семнадцатого декабря в шесть утра. Дежурный шифровальщик расшифровал, перечитал, и то, что он прочитал, заставило его снять трубку и позвонить Молотову на квартиру, хотя звонить наркому в шесть утра без прямого распоряжения не полагалось. Молотов выслушал, не переспрашивая, положил трубку и позвонил в Кунцево.

В семь тридцать Сталин сидел за столом в кабинете на втором этаже ближней дачи и читал.

Нота Форин-офис, вручённая послу Майскому накануне, в четыре тридцать пополудни по лондонскому времени. Текст был разделён на две части, и первая часть содержала факты, изложенные с той сухой точностью, с какой англичане излагают вещи, от которых им больно: двенадцатого декабря Лондон подвергся ракетному обстрелу, четырнадцать снарядов упали на восточные районы города — Вулвич, Гринвич, Степни, Бермондси, Поплар. Свыше ста зданий разрушено или повреждено, двести тридцать один человек погиб, более шестисот ранены. Ни один снаряд не был обнаружен средствами противовоздушной обороны до момента взрыва. Тип снаряда определён как баллистический, дальность полёта оценивается свыше трёхсот километров, скорость значительно превышает звуковую, боевая часть — около тысячи килограммов.

Вторая часть была обвинением, и обвинение было сформулировано с той осторожной наглостью, которая отличает британскую дипломатическую ноту от любой другой: не утверждение, а вопрос, но вопрос, в котором ответ уже содержится.

Правительство Его Величества обращало внимание на то, что двадцать шестого октября советские вооружённые силы применили крылатые ракеты по Хельсинки. Одновременное появление ракетного оружия у двух