Полая Земля - Руди Рюкер

– Да, сэр. Обязательно передам.

Главным достоинством судьи Перроу была его дочь Люси – безрассудная белокурая девушка, на несколько лет старше меня. Прошлым Рождеством па привозил меня в город, и Люси играла со мной в игру с поцелуями.

– Вот и ладно. И еще, Мейсон: пожалуй, неплохой мыслью будет просто купить Оте девку из челяди судьи или у кого-то из его знакомых. Бог весть через что пришлось пройти тем несчастным ниггерам на невольничьем рынке. Помнится, у судьи была славная черномазая девчушка по имени Вавона. Присмотрись к ней у Перроу, прежде чем пороть горячку.

Я поморщился при одной мысли о том, что придется иметь дело с желчным старым судьей Перроу. Ни для кого не было секретом, что он считал меня хилым книжным червем. На прошлогоднем рождественском обеде я попытался заговорить об одном из рассказов Эдгара По, напечатанном в «Вестнике», и судья разразился длинной тирадой против самого По и вообще против литературных умствований. Все наши родственники и знакомые давно знали, что я мастак читать и писать; и правда, если па или дяде Таку нужно было составить письмо, они всегда шли ко мне. Когда же я посмел возразить против нападок судьи на литературу, он сравнил меня с собакой, что повадилась кур душить, и спросил, уж не сожрал ли я словарь. Ума не приложу, как он и такая славная девушка, как Люси, вообще могут быть одной крови. Па заметил мою кислую мину и вздохнул:

– Ты просто гляди, чтобы новая девка была широкобёдрой и здоровой, Мейсон, и постарайся не платить больше шестидесяти долларов. Оте особой воли не давай, он всё равно каждые десять минут меняет решение.

Со двора донеслось гиканье, и в дверях вырос Ота.

– Поехали, миста Мейсон! Поехали в город!

На нём была воскресная одежда – старые вещи па, заботливо залатанные Тёрл. Ота был на три года старше меня и на целый фут выше ростом. Худой и долговязый, как Тёрл, и угольно-чёрный, как Люк. Голова у него была маленькая и круглая, а рот – такой широкий, будто занимал треть лица. Вчера он был напуган, но сегодня прямо-таки копытом бил от нетерпения.

Люк уже ждал на дворе у телеги, куда были погружены три бочки виски, выгнанного папашей за зиму. Летом мы выращивали кукурузу, а зимой папаша перерабатывал её в виски. И дело было не только в том, что папаша любил выпить; просто так было сподручнее всего доставлять наш урожай на рынок. Одна бочка виски ценилась так же, как пятьсот фунтов кукурузного зерна.

Ота помог папаше и Люку закатить бочки по доскам прямо в телегу. Арф заволновался и принялся лаять. У него был благородный профиль и пушистые лапы ретривера. Лапы и воротник у него были белыми, а вот голова и туловище – рыжеватым с подпалинами, как у колли. Я с самого детства привык разговаривать с ним как с человеком. Он так выразительно поводил бровями и вилял пушистым хвостом, что мне часто казалось, будто он понимает каждое мое слово. Вот и сейчас он стоял посреди двора, его глаза и хвост так и лучились весельем, а сам он задорно заливался лаем, задрав морду к небу. Тёрл нигде не было видно. Па вернулся в дом, чтобы забрать оплетенную четверть для судьи Перроу.

– Чё, привезёте нам славную девку, миста Мейс? – спросил Люк. Это был сильный мужчина с вечно потерянным видом, будто он еще много лет назад бросил всякую попытку думать.

– Никаких «нам», папаша! – воскликнул Ота. – Мне привезём! Это я намылился через метлу прыгать с новой девкой.

В наших краях, в Виргинии хозяева женили рабов именно так: заставляли их перепрыгнуть через черенок метлы, которую держали в паре футов от земли.

– И то правда! – поддакнул Люк. – Прям как мы с твоей мамкой. – Он опасливо покосился на невольничью хижину и понизил голос: – Только не привози тощую, злую, цветную стерву, масса Мейс, истинный Бог. Привези мне черную девку с большим задом.

– Да не тебе же девка-то будет, папаша, – в который раз повторил Ота.

Он попытался рассмеяться, но голос его сорвался. Я знал, что ему хотелось убраться отсюда не меньше моего. На нашей маленькой ферме стало слишком тесно.

Я сходил в хлев и вывел нашего мула. Звали его Даммит – ну то есть «Проклятье». Папаша от пуза накормил его с утра кукурузой, так что Даммиту не терпелось двинуться в путь. Мы с Отой впрягли его в дышло и провели немного вперед, проверяя, ладно ли улеглись бочки. Они были такими тяжелыми, что нам с Отой всю дорогу придется идти пешком, но это пустяки. Апрельский день разгулялся, вовсю светило солнце, и дорожная грязь уже порядком подсохла.

Наконец вышел па с судейской четвертью. По его дыханию я сразу почуял, что он к ней уже приложился. Теперь, когда меня не будет рядом, чтобы приглядывать за ним, он, небось, неделю пропьянствует. Бедный па. Я обнял его на прощание, и Ота повел Даммита к воротам. Мы все знали, что Тёрл еще закатит нам сцену напоследок, и точно – она уже стояла в дверях своей хижины, вся в слезах.

– Ота!

– Чего, мам?

– Ота, неужто ты даже не попрощаешься с матерью?

– До свидания, мам… – Ота выглядел совершенно несчастным.

– Ота, зачем ты бросаешь свою мать?

Она пошла через двор прямо к нему. Раз уж я был достаточно взрослым, чтобы самому сопровождать повозку в город, то и с Тёрл совладать сил бы хватило. Я решительно встал между ней и Отой, преграждая ей путь.

– Мы вернёмся через несколько дней, Тёрл. До свидания.

– А ну пошел с дороги, щенок!

Она замахнулась, будто собираясь влепить мне пощечину, и я лихорадочно соображал, как быть. Но па вмешался прежде, чем дело дошло до рукоприкладства:

– Тёрл!

Она замерла – гордая, тощая женщина, до смерти боящаяся потерять сына. Ота прикрикнул на Даммита, направляя его в ворота, а следом за ними и я покинул двор. За нами выскользнул Арф, скромно поджав хвост. Я прикрикнул на него, он припал к земле, но всё равно упрямо потащился следом. Люк, па и Тёрл стояли и смотрели нам вслед; рука Тёрл так и застыла в