Полая Земля - Руди Рюкер

воздухе. Но под конец она всё же начала махать нам. Я мысленно молился, чтобы мы не увязли в раскисшей колее, что вела через холм к тракту – хотя этот самый тракт на поверку был всего лишь грунтовой дорогой шириной в три колеи. Только бы поскорее скрыться с глаз взрослых!

Ота думал точно так же, и если бы Даммит в тот миг заартачился, мы бы ему, кажется, все бока пересчитали. Но Даммит навалился на хомут, повозка стронулась, и всего через несколько минут мы кое-как взобрались на гребень холма, отделявшего нашу ферму от тракта. Мы обернулись и помахали домашним на прощание, и в тот миг совсем не думали, что больше никогда их не увидим – впрочем, даже знай мы об этом заранее, нас бы это не остановило. До того нам осточертела жизнь на этой ферме.

День выдался на редкость погожий – последний день апреля. Земля еще так сильно исходила влагой, что солнечный свет казался блеклым и водянистым. Тракт оказался куда более грязным, чем я ожидал, и Оте то и дело приходилось заходить сзади и толкать повозку, пока я погонял Даммита спереди. Арфу больше всего нравилось, когда Даммит упирался и мне приходилось тянуть мула за уздцы. Тогда Арф тоже бросался «помогать» – лаял, щёлкал зубами и подбирался так близко, как только мог, рискуя получить копытом, и всё время поглядывал на меня, будто ожидая одобрения. Спускаясь с холмов, мы с Отой запрыгивали на повозку и изо всех сил налегали на рычаги тормозов, прижимая колодки к колесам. Работа была тяжелая и грязная, особенно для Оты, но чем ближе мы подбирались к Линчбергу, тем сильнее пела душа. Ота принялся подтрунивать надо мной насчет Люси Перроу – мне ведь, кроме него, и рассказать-то было некому, когда она тогда меня поцеловала, – а я в ответ выложил ему планы па насчет Вавоны.

– А из себя-то она какая? – допытывался Ота.

Я помнил только косички да широкую улыбку, но расписал её Оте в самых лучших красках, втайне надеясь, что до аукциона дело не дойдет. На рынке наверняка соберется всякое грубое мужичьё, и меня там обведут вокруг пальца – это верно, как то, что ночь сменяет день.

В окутанном зеленой дымкой лесу цвели белым деревца кизила, выглядывавшие из чащи, словно стыдливые девчонки. Попадался и яркий багряник, но краше всего были огромные лиловые колокольчики павловнии, расцветавшей лишь раз в несколько лет.

Дорогу в Линчберг я уже знал – мы ездили туда с па раньше. Тракт восемь миль тянется вдоль ручья Ракер-Ран, а потом внезапно выводит на высокий утёс, откуда открывается вид на реку Джеймс и сам город Линчберг на другом берегу. Ручей срывается вниз прямо с обрыва, но ехать надо влево и делать большой крюк, чтобы обогнуть утёсы и добраться до Джеймса.

Прежде чем запрыгнуть на повозку и, налегая на тормоза, спуститься по петляющему по склону тракту, мы с Отой немного передохнули. Я выпряг Даммита, и мы отвели его к последней заводи ручья Ракер-Ран напоить. Он немного похлебал воды, а потом принялся щипать раннюю траву, зеленевшую посреди грязи. Арф перебрался через ручей и исчез в кустах, отправившись на поиски какой-нибудь мелкой живности. Когда Арф охотился, он так напрягал ушные мышцы, что его висячие уши оттопыривались в стороны на добрый полдюйма дальше обычного. Это придавало ему озабоченный и до крайности настороженный вид.

Мы с Отой смыли с себя дорожную грязь, а потом обогнули заводь и вышли к самому краю обрыва, откуда ручей низвергался водопадом. Сверху открывался прелестный вид на Линчберг, обрамленный потоками воды и цветущими деревьями. Городок располагался на холме, спускавшемся к самой реке.

– Я птица! – запел Ота. – Всё вижу, а как нагажу – берегись! – Он ткнул пальцем через реку в сторону вершины холма. – Гляди-ка, Мейс, вишь, карета катит по гребню, а за ней две собаки бегут? Спорим, это твой судья Перроу. Вавона, встречай, я иду! И господи, господи, Мейс, глянь, сколько народу внизу на рынке. Неужто суббота сегодня? У-у-ух ты! Смотри туда, на реку, лодку грузят! Слышь, а отправишь меня с моей новой девкой в Ричмонд на медовый месяц?

Лодка, на которую показывал Ота, была из тех, что зовут «бато». Это были вовсе не прогулочные суда, а плоскодонные баржи, приспособленные для перевозки табака по мелководной, каменистой реке Джеймс до самого Ричмонда. Грубые и неудобные, они управлялись рабами, толкавшими их длинными шестами как по течению, так и против него.

На первой улице от реки располагались табачные склады, а также сигарные фабрики и мельница. На следующей улице жили оптовые торговцы: владельцы кормовых складов, работорговцы и тому подобные. Еще через квартал начиналась Мейн-стрит с ее рыночной площадью, модными магазинами и отелем «Либерти». Еще выше была вершина холма, на склоне которого разросся процветающий Линчберг; на самой этой вершине виднелся величественный купол окружного суда, зажатый со всех сторон конторами банкиров и законников, жиреющих на городской торговле.

В реальность нас вернул отчаянный вой Арфа. С визгом и треском, отчаянно путаясь в зарослях, он вывалился из подлеска. Уши его были испуганно прижаты к голове. А следом за ним по пятам гнался чумазый полуголый дикарёнок лет десяти.

– Индеец! – воскликнул Ота.

Арф, подняв тучу брызг, пересёк заводь и рухнул рядом со мной, широко разинув пасть и тяжело дыша. Но стоило ему остановиться, как пёс сразу же совершенно успокоился. Мальчишка-индеец ему угрожал? Или всё было как раз наоборот?

– Эй! – крикнул я грязному краснокожему пареньку в набедренной повязке. Впрочем, он был даже не столько грязным, сколько разрисованным. То есть черные отметины на его груди и лице были не случайными грязевыми кляксами, а ровными, правильными полосами. – Ты зачем за моей собакой гонишься?

Мальчик сделал какой-то жест рукой и словно растворился в лесу.

– Индейцы едят собак, – обронил Ота. – Особенно весной.

– Что это он рукой сделал? – спросил я. – Попрощался, что ли?

– Может, порчу на нас навёл. Пошли отсюда, Мейсон.

Когда мы оставались наедине, Ота никогда не величал меня ни «миста», ни «масса».

К тому времени как мы с Отой спустились мимо утесов к парому, день уже клонился к закату. Паромный домик оказался убогой лачугой у самой кромки воды. Поскольку река Джеймс раз в несколько лет разливалась, все постройки у ее берегов были временными. Я порадовался, что сегодня