Дальнобойщик - Максим Анатольевич Макаренков

Потом стало темно.

– А скажи мне, Дима, ну за каким хреном, прости господи, ты полез на вахтовиков?

Голос был одновременно и знакомый, и незнакомый. Слова отдавались в голове каким-то странным… не гулом, а будто бы эхом, доходили до мозгов с задержкой. Словно были они поначалу незнакомыми, а потом он их медленно узнавал. От этого речь шефа Андерсона звучала странно, непривычно.

Диковинно – всплыло откуда-то незнакомое слово.

«И почему он меня назвал каким-то новым, но тоже поганым именем?!»

Хуц-Ги-Сати прислушался к себе. Морда болела. Но не так сильно, как… когда? Сколько прошло времени? Судя по всему, немного, он даже не успел выспаться, и ребра – ох-х-х… А вот грудина саднила не так сильно, и кровянки во рту не было.

Зато было ощущение какой-то неправильности всего вокруг.

«Запахи!» – понял он и осторожно втянул воздух.

Мир вокруг пах иначе – он чувствовал ароматы теплого дерева, крепкого табака… Откуда?! Андерсон никогда не курил, да и цены на курево были такие, что не подступишься.

Пахло и чем-то съедобным, но тоже неизвестным и потому пугающим.

– Дима, ты не прикидывайся, я ж вижу, что ты очухался.

Пришлось открыть глаза и повернуться. Стена была вроде знакомой, крашенной в мерзкий тускло-зеленый цвет. Он сел на лавке, поднял голову – мир дико взбрыкнул, картинка перед глазами раздвоилась и затряслась так, что Хуц-Ги-Сати чуть не блеванул, и встала на место.

Хуц-Ги-Сати сидел за решеткой.

Только вот всего того, что было за ней, он никогда раньше не видел.

Просторная комната, в ней три стола. Окна большие, но забраны решетками. На стенах плакаты, как в нормальных полицейских участках, только слова на них странные, буквы плывут, прежде чем встать на место, как и фразы, которые произносит мужик за столом… Чем-то неуловимо похожий на шефа Андерсона. Но копы – они все друг на друга похожи. Чарли Ворон, старый дружок, не раз хохмил, что их всех в тайных лабораториях растит правительство.

Но у этого куда более обветренная рожа, усы, какие Хуц-Ги-Сати видел раз в жизни, когда училка смогла для класса организовать поездку в Ситку. Там, кажись, музей был, а в нем старые рисунки. Вот на них люди как раз с такими усами были.

И форма – не видел он такую ни разу. Темно-зеленая куртка с высоким воротом, непонятные нашивки и медаль почему-то почти посередине груди. Невиданная круглая шапка с плоским верхом, лихо сдвинутая на затылок.

Не-Андерсон глядел на Хуц-Ги-Сати с любопытством и жалостью.

А тот икнул и ошалело выдавил:

– Что… Где…

Замолчал. Незнакомые, при этом непонятным образом известные ему слова давались тяжело, челюсти едва ворочались, нижняя еще и странно щелкала.

Хуц-Ги-Сати окончательно перестал что-либо понимать и замолчал, тупо глядя на усатого копа в шапке. Тот рассмеялся, заворошил бумаги на столе. Индеец, мысленно застонав, прикрыл глаза. Даже бумага тут была не такой – более плотной на вид и желтоватой.

– В околотке ты, Дима, где ж тебе еще быть-то после твоих художеств. Вот, насладись! – Усатый нашел нужный лист, дальнозорко вытянул перед собой и с выражением начал читать: – Так, вот… ага… «…Июля сего года мещанин Смирнов Дмитрий Христофорович – ты, значит, – будучи пьян и в состоянии полного изумления, находился в трактире “Три сосны”». Ну да, где ж еще… «В означенном трактире находились мещане Возников Трофим Викторович и Легостаев Иннокентий Спиридонович, а с ними еще трое лиц, значимость которых в произошедшем не столь велика…» А?! Как излагает, заслушаешься! – воскликнул усатый и торжествующе глянул на окончательно ошарашенного сидельца. Хуц-Ги-Сати сидел, прикрыв глаза, руками вцепился в лавку так, что суставы побелели. Какой Дмитрий? Что такое Христофорович? Ладно, был навеселе, это привычно, но почему он вообще понимает этот язык?

– Читаем дальше, – вернулся к бумаге коп. – «Между означенными мещанами произошла взаимная неприязнь в виде оскорбительных высказываний мещанина Смирнова, таковых как “белые скоты”, “непотребные твари” и иных оборотов, кои приводить даже и не следует. В результате означенных словесных оборотов взаимная неприязнь выразилась в причинении означенными мещанами друг другу ударов руками, а также иными подручными предметами в область головы и иных органов туловища». – Усатый опустил лист на стол, припечатал ладонью. – Давно говорю: Загорулько надо книжки писать. Про сыщиков. Не хочет. – И уже задержанному: – Ну, что скажешь, мещанин Смирнов? – Усатый коп смотрел почему-то с сочувствием. – Дима, я все понимаю, но матушки твоей уже два года как не стало. Может, хватит горе ханкой заливать?

Мещанин Смирнов глупо улыбался.

Все понятно.

Это ду´хи.

Злые ду´хи, о которых ему рассказывала мама. Умершая много лет назад. Хоронили которую за счет города… Так что это все ду´хи.

И усатый – это злой дух, морок, который хочет завладеть обеими его душами. Иначе никак не объяснить, что он, тлинкит Хуц-Ги-Сати, которого записали в документах белых поработителей как Джека Джонсона, всю жизнь говоривший на языке британских захватчиков, понимает буквы, написанные под портретом неизвестного мужика в незнакомом мундире. С такими же усами, что и у копа. С внимательными светлыми глазами и курносым славянским носом.

«Его Императорское Величество Владимир III».

Мещанин Смирнов глупо улыбнулся, сказал:

– Что-то мне нехорошо. Посплю немного. – И улегся на лавку.

Крепко зажмурился.

Это ду́хи. Морок. Все пройдет.

Не прошло.

Не исчезло.

Хуц-Ги-Сати проснулся от запаха свежего кофе. И другого – незнакомого, но на редкость уютного, сытного. От которого заурчало в животе, рот наполнился слюной, и индеец вспомнил, что последний раз он ел…

А собственно, где и когда?

– Давай, Дима, налегай, только осторожно. – Давешний мужик в непонятной форме стоял у решетки. В одной руке здоровенная, исходящая паром кружка, в другой металлическая миска, а в ней – золотистая каша. Полная миска, аж с горкой.

«KASHA» – cлово само всплыло в голове, одновременно и знакомое, и непривычное.

За плечом мужика возвышался еще один. В такой же странной форме, такой же кряжистый и усатый, но на полголовы выше. Вроде бы помоложе, может, и одних с индейцем лет.

Смотрел он на Хуц-Ги-Сати как-то странно – с неодобрением, жалостью и отчего-то разочарованием. Не, не жалостью – сочувствием. Так смотрят на знакомого, которого давно не видел, а тут, понимаешь, «ой, помните, соседский сынок. Такой был хороший мальчик, на скрипочке играл. Представляете, спился».

– Горюнов сейчас дверь откроет, я миску поставлю. Позавтракаешь. Посуду потом к решетке поставишь, – старший коп тяжело вздохнул, –