Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов

Я попытался приподняться. Как оказалось, всё это время я лежал на жёсткой деревянной лавке. В ладони уже успели попасть занозы.

Рука, которой я только что попытался протереть глаза, совершенно не похожа на мою. Чужая… Да это даже близко не та рука, которая орудовала инструментами на тысячах операций.

Слишком молодая, худая, с длинными пальцами, кожа ровная и гладкая. Я провёл большим пальцем по основанию указательного. Тридцать лет натирал на этом месте мозоль своими инструментами. И эта мозоль уже давным-давно перестала сходить. Казалось бы, осталась со мной навеки.

Но нет — и она исчезла.

На костяшках заметны свежие ссадины. Будто я несколько часов назад с кем-то здорово подрался.

Но были во всём этом безумии и приятные ощущения. Сердце! Какой же всё-таки чистый ритм… Оно колотится ровно, по-молодому. Такого я уже давно не испытывал. Ритм, конечно, быстрый. Но это скорее от стресса. Не понимаю, что происходит, вот гормоны и разгоняют сердце!

Но я ведь совершенно точно умер. Отчётливо это помню. Так какого же тогда чёрта я забыл в каком-то занюханном подвале?

— Очухались, господин? — послышался мужской голос откуда-то сбоку.

Я резко развернулся. Опасности в интонации незнакомца не слышалось, но я чётко отметил, что мужчина надо мной насмехается.

У зарешёченной двери стоял человек в зелёном мундире с потёртым воротником. Что особенно удивительно для меня — он вооружён. На поясе висит шпага. В правой руке оловянная кружка, из которой он то и дело что-то попивает. Лицо красное, по бокам пышные седые бакенбарды.

Интересно получается… Называет меня господином, но при этом смотрит сверху вниз.

— Третий час пополудни, — заявил он. — Проспались наконец. Почти сутки целые продрыхли! А я уж думал посылать за лекарем. На своём веку ни разу такого не видывал, чтобы лекарь сам себя до такого беспамятства довёл!

Что он сказал? Лекарь?

Я хотел было ответить, уточнить у него, что здесь происходит. Но не смог. Горло пересохло, изо рта вырвался хрип вместо слов. Незнакомец хмыкнул и поставил кружку на лавку у двери.

— Молчите, оно и к лучшему, — хмыкнул он. — Вчера вы языком намололи на хорошую плеть. Михайло Алексеевич, не угодно ли припомнить, как вы в трактире у Демута бутылкою в купеческого сына метили? И как стекло потом из лекаря Штосса вынимали? Нет? — он покачал головой. — А подорожную свою где посеяли, тоже не припомните?

Как чудно он разговаривает… Язык-то вроде русский, но уж больно старый. Правда, сейчас это не так важно. Более всего меня поразило имя.

Михайло Алексеевич.

Знакомое. До жути знакомое! Я проигнорировал вопросы незнакомца и несколько раз повторил имя про себя. Оно легло на язык так, будто я знал его с рождения. Умом понимаю, что имя не моё, но… почему-то оно кажется слишком уж родным.

Так, я собрал уже достаточно информации, чтобы сделать хоть какие-то выводы. Во-первых, я умер — и спорить с этим бесполезно. Во-вторых, несмотря на первый пункт, я живу и практически здравствую. И что же это значит? А то, что я нахожусь не в своём теле. И новое имя это подтверждает.

Проклятье, я даже мыслю иначе! Порой проскальзывают какие-то формулировки, свойственные старому русскому языку.

Итак… Остаётся только один вопрос.

Я ещё раз взглянул на мужчину, что обвинял меня во всех возможных грехах. Мундир, шпага, повадка хозяина в этих стенах выдавали в незнакомце квартального надзирателя.

Отсюда и вопрос: какой сейчас год⁈

— Воды, — выдавил я наконец. И тут же поймал себя на том, что голос у меня иной. Гораздо выше, моложе, с лёгкой хрипотцой.

Надзиратель поднял бровь, но всё же взял кружку с лавки и сунул мне в руки. Тело предательски дрожало несмотря на то, что мысленно я держал себя под контролем. Из-за этого тремора чуть воду не расплескал. Хотя… Было бы что расплёскивать! Тёплая, затхлая. Отдаёт железом и чем-то нечистым. Однако я осушил кружку до дна с такой жадностью, будто утолял жажду уже много дней.

Я продолжил осматриваться и вспоминать детали, на которые стоит обратить особое внимание.

Зелёное сукно мундира. Сальные свечи. Шпага на боку у надзирателя. «Подорожная». «У Демута».

Демутов трактир! Я слышал это название. Когда-то давно читал о нём в книгах. Вот только при мне его уже не существовало.

— Какое нынче число? — собравшись с мыслями, спросил я.

Надзиратель взглянул на меня, как на душевнобольного. Но на вопрос всё же ответил:

— Восьмое августа, сударь, — он выдержал паузу, а затем добавил: — Года тысяча восемьсот пятого. Коли вам совсем уж память отбило.

Кружка чуть не выпала у меня из пальцев.

Тысяча восемьсот пятый.

И каков итог?

Я сижу на грязной лавке в чужом теле, в чужом веке. Хочется стукнуть себя чем-нибудь по голове, очнуться снова в своём теле. Но я понимаю, что это — слишком большой риск. Не стоит привлекать к себе излишнее внимание.

Одно мне ясно точно — меня окружает не иллюзия и при этом я не в бреду. Не знаю, откуда у меня такая уверенность, но сомнений уже не осталось.

Да, поверить в это трудно, но я каким-то образом перекочевал в совершенное другое тело. Переродился? Или перенёсся в другой мир?

А вот эти вопросы сейчас, как ни странно, имеют меньше всего значения! Важнее всего не сойти за сумасшедшего, взять себя в руки и разведать обстановку. А то надзиратель уже с подозрением на меня поглядывает — не к добру это.

Мои размышления прервали чьи-то шаги, доносившиеся из соседней комнаты или коридора.

Тяжёлые, неспешные. Я ещё не увидел этого человека, но сразу почувствовал, какую уверенность он источает. Очевидно, к нам приближается кто-то важный.

Надзиратель подобрался, одёрнул мундир.

— А вот и за вами, — буркнул он. — Поручитель ваш пожаловал. Пётр Кузьмич. Теперь держитесь, сударь. Уж он-то с вами поласковее моего обойдётся.

Сип в его голосе сделался совсем уж ехидным. Я сразу понял, что слово «поласковее» в данном контексте имеет совершенно противоположный смысл.

Шаги стихли у самой двери. Заскрипел засов, и в каморку вошёл человек.

Высокий, грузный, лет шестидесяти. Дорогой тёмный кафтан сидел на нём ладно, несмотря на полноту. Лицо мясистое, с тяжёлым подбородком. Людей я хорошо умею читать. И этот мужчина с ходу показался мне надёжным человеком. Надёжным, но при этом весьма жёстким.

В