Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов

чтении людей глаза о многом говорят. У этого они умные, цепкие. Смотрят на меня со смесью гнева и усталости. Сам-то я лично ни в чём не провинился, но из-за этого взгляда мне искренне захотелось спрятать глаза. Однако я этого не сделал. Подозреваю, что это во мне говорят остатки человека, что раньше пользовался этим телом. Его совесть, если она у него вообще была.

Надзиратель вытянулся перед Петром Кузьмичом. Сразу видно — этого человека он глубоко уважал.

Пётр Кузьмич Бутурлин.

Это имя всплыло в моей памяти так же легко, как я совсем недавно принял своё новое имя. Точно… Я как-будто знаком с этим человеком. Оно и очевидно, раз надзиратель назвал Бутурлина моим поручителем.

Кто это, интересно знать? Мой родственник, наставник? Или кто-то иной?

— Ваше благородие, доставлен вчерась под утро, — надзиратель указал взглядом на меня. — Буянил, шумел. Мы уж его, того… Придержали до выяснения.

— Вижу, как придержали, — голос у Бутурлина оказался низким, тяжёлым, прямо под стать всей его фигуре. Он окинул взглядом лавку и грязный пол, на котором я находился. — На голых досках барина продержали. Что ж, сделанного не воротишь. Ступай, любезный. Дальше я сам.

Надзиратель замялся. Несложно было заметить, как он бросил быстрый растерянный взгляд на дверь, а потом снова на Бутурлина.

— Так ведь, ваше благородие… Бумаги бы оформить. Протокол же!

— Сколько? — тяжело вздохнул Пётр Кузьмич. Парировал аргумент надзирателя одним коротком вопросом.

Без раздражения или торга. Любопытно… Так вот, значит, как тут дела делаются. А впрочем, чему я удивляюсь? Влияние и деньги во все времена могли решить почти любой вопрос.

Бутурлин достал из-за пазухи кошель, отсчитал несколько монет и не глядя сунул их в подставленную ладонь. Надзиратель тут же смягчился, пробормотал сначала благодарности, затем прошептал какой-то совет. Видимо, намекнул, что ещё одно задержание может стоить и мне и Бутурлину репутации. А затем выскользнул за дверь.

Наконец, мы с Петром Кузьмичом остались вдвоём.

Старик долго смотрел на меня, не моргая. При этом не произносил ни слова — то ли пытался надавить, то ли просто осмотреть меня хотел. Но я выдержал его взгляд. Ерунда, в былые времена я и не такие взгляды выдерживал. Особенно во время операций, когда приезжала комиссия и наблюдала за каждым моим движением. Тогда я тоже был молод, но характер свой уже закалил.

— Встать можешь? — прервал молчание Бутурлин.

— Могу, — коротко ответил я. Голос немного прочистился, стоило лишь смочить горло.

Я поднялся с лавки. Меня тут же пошатнуло. Споткнулся, чуть не влетел виском в стену, но вовремя сумел удержать равновесие. Молодое тело, а раскисло хуже моего прежнего.

У Бутурлина моё состояние не вызвало никаких чувств. Ни сострадания, ни раздражения. Хотя, быть может, он просто очень хорошо всё это скрывал.

— Идём, — велел он. — Карета ждёт.

Он развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь. Уверенный, что я последую за ним. И я последовал. А что мне остаётся? Пока что Бутурлин — это единственный человек, который может послужить хоть каким-то проводником в этой новой для меня реальности.

И, судя по всему, Пётр Кузьмич не желает мне зла. Как раз наоборот. Иначе бы он не стал платить и поручаться за меня. Эх и паршиво же… Не люблю я оставаться в долгу. Как только адаптируюсь, надо бы сразу сочинить, как вернуть ему эти деньги. Реабилитироваться.

Делов натворил этот «Михайло», а отдуваться за него придётся мне. Ведь теперь, судя по всему, «Михайло» — это моё новое имя.

Следуя за Бутурлиным я окончательно убедился, что мир вокруг меня реален. Внутри стен съезжего дома кто-то стонал. Другим задержанным явно повезло меньше, чем мне. Уже у выхода мимо нас прошёл солдат с алебардой. Я старался впитывать каждую мелочь. Звуки, крики, чужие переговоры. Кованые петли на дверях, непривычная современному человеку мебель, бумаги на старорусском языке, который теперь я почему-то хорошо понимал.

Всё настоящее. Это — не подделка, не розыгрыш. Никакой бутафории.

Я и вправду в самом начале девятнадцатого века. В Российской Империи.

Как только мы вышли на улицу, мои прежние опасения сразу же подтвердились. Полчаса назад я боялся открыть глаза, потому что знал — за этим последует усиление головной боли. Светочувствительность от похмелья.

И да — как только лучи летнего солнца попали на мою сетчатку, я от вспышки боли уж было решил, что кроме инфаркта меня ещё и инсульт настиг.

Но окружающий мир оказался куда более беспощадным и одним лишь светом не ограничился. Отовсюду доносился шум: грохот колёс по булыжнику, крики разносчиков, ржание лошадей и звон колоколов где-то вдали. Так плюсом ко всему ещё и этот запах…

Да, не таким я себе представлял девятнадцатый век. В фильмах и книгах его часто показывали красивым, пестрящим яркими красками. На деле же вокруг обыкновенная серость, так вдобавок её «украшает» запах нечистот.

Но город, в котором оказался, я точно ни с чем не спутаю. Санкт-Петербург. Здесь я прожил всю свою жизнь, и здесь же оказался после её окончания.

Жизнь кипела. Не так, как в моём времени, но по-своему. Вдоль низких трёхэтажных домов туда-сюда сновали мужики в армяках, бабы в чепчиках. На другом конце улицы виднелись господа в сюртуках. Мимо нас с Бутурлиным пронеслась карета.

Я бы мог ещё долго наблюдать за этой картиной, если бы меня не окликнул Пётр Кузьмич.

— Чего встал, Михайло? — Бутурлин уже забрался в карету и придерживал дверцу. — Народ собираешь, чтобы на тебя пуще прежнего глазели? Полезай давай.

Спорить я не стал, забрался внутрь и опустился на мягкое сиденье напротив старика. Затем дверца захлопнулась, и кучер тронулся.

Карету затрясло по булыжнику, отчего мне сделалось дурно ещё сильнее, чем прежде. Бутурлин смотрел на меня в упор, водил нижней челюстью из стороны в сторону. Я понял, что он готовится. Отповедь, которой пугал меня надзиратель, начнётся прямо сейчас.

— Ну, вот теперь без лишних ушей, можем и поговорить откровенно. Здравствуй, Михаил, — протянул Пётр Кузьмич. — Рассказывай, как дошёл ты до жизни такой.

С формального «Михайло» он перешёл на официальное «Михаил». Значит, теперь разговор и в самом деле серьёзный.

Я выдержал паузу. Нужно сообразить, как правильно себя поставить. Извиняться с порога — глупо, так я выставлю себя слабаком. Дерзить — ещё глупее, единственного союзника потеряю. Значит, имеет смысл держаться ровно. Достойно, но без вызова.

— Виноват, Пётр