Гостевой дом сударыни Бережной - Вивьен Ламур

А потом она слегла и сама. Несколько недель или дней? Она не помнила. Только жар, бред, отдельные картины: чьи-то руки, мокрое полотенце на лбу, горькое лекарство из ложки.

Доктор, живущий по соседству, заглядывал почти каждый день. Ставил банки. Я чувствовала ожоги на спине, ещё не зажившие. Пиявки оставляли маленькие ранки за ушами. А в последний визит, когда жар спал и она уже приходила в себя, он принёс этот букетик: «От дурных мыслей, сударыня, — сказал он негромко, ставя лаванду на столик. — Вдыхайте и поправляйтесь».

Я не поняла, когда успела закрыть глаза, и открыла их снова.

Очуметь просто. Я что, в прошлом веке?

Письмо. Я вспомнила письмо. Пожелтевший конверт, её почерк или мой? Подпись: «Вера Бережная. 1905». Клад. Дом, который нельзя продавать. Это не было сном. Сны не бывают столь реалистичны.

Паника подступила к горлу липкой горячей волной, но я заставила себя дышать ровно. Вдох-выдох. Нужно встать.

Ноги дрожали, когда я опустила их с кровати, пальцы нащупали холодный деревянный пол. Держась за спинку кровати, потом за комод, я поднялась. Комната качнулась перед глазами, и я замерла, дожидаясь, пока кружение прекратится.

На стене в простой деревянной раме висело зеркало. Не без труда, на ватных ногах я доковыляла до него и с опаской заглянула.

Тонкие черты лица, бледная кожа, под глазами глубокие синеватые тени, как у человека, который долго болел и ещё не оправился. Карие глаза. Мои глаза, но в них застыла чужая усталость. Губы бледные, почти бескровные.

Волосы спутаны, длинные, каштановые. В то время как у меня была модная стрижка.

Но лицо. Лицо было моим и не моим одновременно. Чужое, незнакомое. Как будто я смотрела на старинную фотографию, на ту самую Веру Бережную, которая написала письмо. Та же форма глаз, тот же изгиб бровей, тот же разрез губ.

Я — это она? Она — это я?

Руки, которые я подняла к лицу, оказались тонкими, с длинными пальцами и обломанными ногтями. Мои руки? Не мои. Ладонью провела по щеке, ощутив непривычную шершавость: кожа обветрилась и шелушилась после болезни.

Взгляд врача, кем я и была в своем времени, включился сам собой. Истощение. Анемия: бледность, синева под глазами, сухость кожи. Следы от банок на спине, я чувствовала их, когда шевелила лопатками. Вероятно, перенесённый тиф или тяжёлая вирусная инфекция. Нужен покой, полноценное питание. Железо. Но железа здесь нет.

Здесь — это где? В 1905 году. Судя по письму. В нем дело или…

Я закрыла глаза и сжала край комода. Никто не должен знать. Ни слова о том, кто я на самом деле. О том, откуда пришла. Если здесь узнают, что я врач, да ещё и не учившаяся ни в одном университете, меня не поймут. Высмеют. Или хуже.

Надо взять себя в руки. Паника — плохой помощник. Сначала разобраться, где я и что со мной. Потом действовать.

В коридоре послышались шаги. Дверь в комнату отворилась без стука, и на пороге появилась женщина.

Чужая память подсказала: Агафья Кузьминична. Агаша. Домработница, кухарка, правая рука дяди Петра при жизни. Когда дом работал, она управлялась с хозяйством, следила за порядком, встречала гостей. А когда Пётр Сергеевич заболел и гостей больше не стало, осталась помогать, из жалости или привычки, не знаю. Но не бросила.

— Вера Ивановна! — Агаша всплеснула руками и бросилась ко мне. — Очнулись! Стоите уже, а вам нельзя. Ну что ж вы, милая, совсем без сил.

Она подхватила меня под локоть, помогла дойти до кровати и опуститься на край. Потом засуетилась, поправляя подушку и сбившуюся простыню. Всё это машинально, не глядя, как делают люди, привыкшие ухаживать.

— А я уж думала, вы нас покинете. Две недели в жару лежали, слова не сказали. Доктор Ветров приходил, банки ставил, пиявок. Думала, не выдержите. А вы вон как, встали уже.

— Две недели? — переспросила я. Голос звучал чужой, тонкий.

— Ну, может, десять дней. Я сбилась со счёту, — Агаша поправила сползший платок, выбившуюся прядь тёмных волос. — Доктор велел лаванду нюхать, сказал, что от дурных мыслей помогает. Не знаю, помогает ли, но дух от неё приятный. Вы вон уже на ногах.

Она говорила быстро, чуть навязчиво, но за этой суетой чувствовалась настоящая забота. Не наигранная, не из вежливости, а искренняя.

— Есть хотите? — спросила она. — Я суп сварю, лёгкий. Доктор сказал, сначала бульон, а потом уже что погуще. Вы посидите пока, не вставайте. Ах, я сейчас, я мигом.

Она вышла так же быстро, как вошла, оставив после себя запах пирогов и хозяйственного мыла.

Я осталась одна.

Повернулась к окну. За ситцевой шторкой угадывалось море: я слышала его дыхание, размеренное, спокойное. Такое же, как через сто с лишним лет.

Я в 1905 году. И это не сон. Очуметь просто.

Глава 2

Осмысление

Шаги Агаши затихли в коридоре и в дом снова погрузился в тишину. Только море шумело за окном и где-то далеко кричали чайки, так же, как тогда, на берегу.

Я сидела на кровати, сжимая пальцами край матраса. Ткань оказалась грубой, шершавой, совсем не такой, как в двадцать первом веке. Дома у меня были хлопковые простыни, мягкие, приятные к телу. А здесь всё было другим.

Вдох-выдох. Надо успокоиться.

Я закрыла глаза и попыталась дышать ровно, как учила себя в моменты паники после тяжёлых дежурств. Но внутри всё дрожало, и мысли скакали, как зайцы, не давая сосредоточиться.

Это не сон. Я уже поняла это окончательно. Слишком много деталей, слишком отчётливые ощущения. Во сне не бывает так, чтобы пыль щипала в носу и деревянный пол холодил босые ступни. Во сне сердце не колотится от страха и непонимания.

Я переместилась в прошлое.

В тело Веры Ивановны Бережной. Моей прапрабабки. Той самой, которая написала письмо, которое я держала в руках за минуту до того, как потеряла сознание.

Имя то же. Фамилия та же. Это не могло быть простым совпадением.

Что я вообще знала о своих предках? Почти ничего.

Бабушка иногда говорила про старый дом, про гостей, про то, как здесь когда-то было весело. Но я слушала вполуха. Кивала, улыбалась, а сама думала о своём: о работе, о пациентах, о бесконечных сменах. На разговоры с бабушкой не оставалось ни сил, ни желания.

Теперь я жалела об этом. Каждое её слово, каждая история, пропущенная мимо ушей, могли бы пролить свет