Лекарь Фамильяров. Том 9 - Александр Лиманский

— У меня есть боец. И она чахнет без боёв.

Сказал и осёкся.

Что ты несёшь, Покровский. Ты врач. Ты две жизни подряд вытаскивал зверей с арен, штопал рваные бока и выхаживал тех, кого «спорт» выжимал досуха. Ты ненавидел арену, всеми годами стажа. И теперь ты сам, добровольно, предлагаешь отдать туда своего пациента?

А потом поверх этого праведного хора поднялся внутренний диагност и тихо напомнил факты.

Я вспомнил, как Искорка лежит в тёплой воде, свернувшись потухшей подковой. Как её чешуя, которой положено гореть, месяцами отдаёт остывшей золой. Как она поднимает голову на каждый резкий звук, вспыхивает на долю тона и гаснет, когда выясняется, что это всего лишь упавшая швабра.

Я лечил её эфирную депрессию всем, что у меня было, и всё, чего я добился, называлось «стабильно». Стабильно тоскует и угасает.

Диагноз я поставил давно, просто не хотел проговаривать его до конца. Искорка, боевой тип. Бой для неё не жестокость и не работа. Бой для неё, это обмен веществ. Держать её в безопасном тёплом стационаре означало калечить её тем же самым увечьем, только растянутым на годы. Безопасность убивала её медленнее арены.

А Артур был лучшим бойцом из всех кого я знал. Надежнее рук не придумать.

— Ты про Искорку, — Артур не спросил, он понял сразу. И нахмурился. — Док. Ты уверен? Это же… Я помню, чья она. Ты её у Клима с его хозяином из глотки выдирал. Она тебе не побрякушка, она тебе… — он поискал слово. — Она тебе выстрадана. Это огромный риск.

— Уверен. Ей плохо без боев, — сказал я, и по тому, как это прозвучало, понял, что внутри решение уже принято. — Оставить её здесь огромный риск. Сидеть и смотреть, как она гаснет, тоже риск, только без шанса на выигрыш. Лига, это регламент, врач у ринга и ты в её углу. Яма, это чёрный мешок. Между этим и этим я выбираю ринг.

Артур молчал. Потом сглотнул и сказал совсем не своим, севшим голосом:

— Док. Я не знаю, что на такое отвечают.

— На такое отвечают делом. Иди выспись, завтра ты мне нужен со свежим контуром и без этих твоих теней под глазами. Но есть условие, без которого весь разговор пустой, — продолжил я. — Она должна выбрать тебя сама. Боец и зверь без Сопряжения, это не пара, это два одиночества в одном углу ринга. Завтра вечером, после закрытия. Попробуем провести Сопряжение.

Следующим вечером я выставил Саню и Ксюшу из клиники за час до закрытия.

Официально, за переработки и образцовую службу. Неофициально, потому что для дела, которое мы затеяли с Артуром, даже самые родные свидетели не требовались.

Эти двое переглянулись, покраснели и испарились с подозрительной синхронностью.

* * *

Столик у окна Саня забронировал ещё днём, позвонив в кафе из подсобки трагическим шёпотом. В процессе бронирования он потребовал «чтобы свечка была, ну, для атмосферы», согласился на электрическую и взял с администратора слово, что музыка будет «не кислая». К самому мероприятию он подготовился со всей серьёзностью, и серьёзность его и подвела.

Рубашка была новая, купленная в обед. В магазине она сидела нормально, а тут, за столиком, выяснилось, что воротник давит на шею, плечи просят привычное худи, а руки в этой рубашке вообще некуда девать. Саня сидел прямо, как на медкомиссии, и потел от ответственности.

Ксюша пришла в платье и в линзах. Без привычных очков-блюдец лицо у неё сделалось новым, распахнутым, и Саня, увидев её на пороге, забыл заготовленный комплимент целиком, вместе с запасным.

К линзам Ксюша не привыкла и меню читала, чуть щурясь, отчего вид у неё делался задумчивый и загадочный, а на деле она просто не могла разобрать, что там написано про пасту. Возможно, эти линзы ей не подошли.

Стол между ними лежал нейтральной полосой. Руки держались строго по своим краям, как войска по границам после перемирия.

Меню Саня уронил дважды, причём второй раз — поднимая после первого. Заказал он в итоге «то же самое», не уточнив, что именно, и официант унёс эту загадку с собой. Разгадка прибыла через десять минут: два капучино с корицей и сырники со сметаной, отсчитанные от соседнего столика, где ужинали две пенсионерки. Сырники Саня съел с мужеством: планировался-то стейк.

С разговором не клеилось совсем. Одну попытку пошутить Саня предпринял: начал анекдот, на середине сообразил, что финал для первого свидания не годится, испугался собственного голоса и свернул историю туда, где у неё не осталось ни финала, ни смысла.

Ксюша улыбалась так старательно, что у неё устали щёки, и мягко вытягивала беседу вопросами, на которые Саня отвечал «ага» и «не, ну а чё».

А ведь эти двое работали бок о бок. Держали зверей на операциях, ругались из-за графика, мыли полы после потопов, спали вповалку на раскладушках в ночные дежурства. Друг друга они знали наизусть, до жеста, до интонации. Разговаривать «просто так», за столиком, при свечке в стакане, они не умели совершенно: не было случая научиться.

За пару столиков от них сидела дама. Гламурная, ухоженная, с укладкой, и при даме состоял зверь: юркий эфирный хорёк на тонкой шлейке, пристёгнутой к поводку-рулетке. Хорёк изнывал от скуки и обследовал пространство под столиками ровно на длину поводка.

Ближе к десерту дама поднялась.

— Я на минуточку в дамскую комнату, — сообщила она то ли хорьку, то ли залу, накинула петлю рулетки на спинку тяжёлого стула и ушла, цокая каблуками.

Хорёк остался. Скучать в одиночестве он не собирался.

Хрип раздался минуты через три. Из-под столиков, низкий, свистящий, страшный.

Хорёк, разведывая территорию, нырнул под соседние столы, обвёл тонкий тросик рулетки вокруг ножек двух стульев, запутался, дёрнулся и запаниковал. От рывка шлейка съехала с груди на горло и затянулась. Зверёк забился, засипел, и каждый новый рывок затягивал петлю туже. Официант сунулся помочь, хорёк рванулся от него с удвоенной силой, и вокруг мгновенно образовался вакуум: люди повскакивали с мест, кто-то звал хозяйку, кто-то администратора, и все дружно не знали, что делать.

Знал один человек в зале.

Саня нырнул под стол рыбкой, не пожалев ни рубашки, ни приличий: и то и другое перестало для него существовать. Он единственный сообразил главное: тянуть задыхающееся животное нельзя, петля от этого только давит. Вместо этого он опрокинул стул, на котором была защёлкнута рулетка, разом дав тросику слабину, корпусом перекрыл хорьку коридор для рывка и накрыл зверька руками.

Хорёк в слепой панике