Таксист из Forbes 7 - Ник Тарасов

Отдельного упоминания заслуживал гамак. Лера обошла его дважды, как обходят незнакомую собаку, потом всё же рискнула и села. Гамак качнулся, принял её, и следующие пять минут я наблюдал редкое зрелище: человек, способный вести три переговорных потока одновременно, пытался понять, куда девать вторую ногу. Победила в итоге Лера, гамак сдался и признал её своей.

— Всё, — донеслось из гамака. — Здесь будет мой офис. Приёмные часы — никогда.

— А обедать как же?

— Обеды подавать в офис.

Я сходил в дом, принёс ей воды со льдом из холодильника, который здесь урчал на всю кухню, как отдельное домашнее животное, и был награждён титулом лучшего секретаря побережья.

И вот когда мы переоделись в отпускное и я впервые за сутоки почувствовал себя человеком без багажа, снаружи раздалось полновесное оперное «ку-ка-ре-ку» с раскатом на финальном слоге. Лера застыла с тюбиком крема в руке.

— Это что было?

— Судя по подаче — солист. Живёт, полагаю, где-то под террасой.

— У нас будет свой петух. — Она произнесла это медленно, распробовав. — Гена, у нас на вилле свой петух. Люди платят за шум моря, а у нас в комплекте духовой оркестр.

Петуха мы вскоре увидели: здоровенный, чёрно-рыжий, с зелёным отливом хвоста, он прохаживался по границе сада, как хозяин стройки. Лера немедленно назвала его Германом Аркадьевичем. Я попросил её никогда не сообщать об этом настоящему Герману Аркадьевичу, на что получил ответ, что всё зависит от моего поведения.

* * *

Хозяйка пришла ближе к двум — маленькая женщина лет шестидесяти по имени Роза, в цветастом платье и шлёпанцах, с седым пучком и лицом, к которому морщины добавляются только от улыбок. За ней шёл внук-подросток и нёс поднос размером с багажную тележку.

— Ланч, сэр, мадам! — объявила Роза. — Добро пожаловать, наш дом — ваш дом!

На подносе стояли глубокая миска с адобо — тушёным мясом в тёмном блестящем соусе, — гора риса, жареная рыба с надрезами по бокам, плошки с соусами и нарезанное манго. Пахло всё это на всю террасу, и по маслянистым красным разводам на поверхности и по стручкам, плавающим в уксусе, было понятно: специй здесь не жалели ни разу.

Лера посмотрела на эти красные разводы, потом на меня, и я прочитал её мысль раньше Интерфейса: она вспомнила про гастрит — легендарный мой гастрит, отработавший верой и правдой столько застолий.

— Ой, вы знаете, — начала она, привставая, — наверное, нам нельзя острое, у Гены…

Я накрыл её руку своей и улыбнулся Розе самой мирной из своих улыбок.

— Thank you so much, Rosa. This looks wonderful. We are honored that you cooked for us yourself — adobo is the dish we were dreaming about on the plane.

Произношение у меня, замечу без ложной скромности, поставлено: лондонская школа переговоров шлифует его быстро и навсегда. Роза расцвела, всплеснула руками, сказала, что рыбу поймал её зять сегодня утром, что соус в жёлтой плошке для смелых, а в белой — для отдыха от смелости, пожелала нам приятного аппетита и удалилась с внуком, дважды обернувшись помахать.

Лера сидела с приоткрытым ртом. Я положил ей риса.

— Так, — сказала она. — Стоп. Погоди. По порядку. Почему мы взяли острое, если тебе нельзя?

— Потому что отказаться от еды, которую хозяйка приготовила сама и принесла в руках, здесь означает оскорбить дом. Серьёзно оскорбить, Лер. Не как у нас «спасибо, я на диете», а по-настоящему: она готовила для гостей, гости отвергли. Тут такие традиции, гостеприимство — святое. Съем рис с рыбой, смелый соус обойду стороной, и все целы.

— Откуда ты знаешь про традиции?

— Ютуб смотрел. Готовился к поездке.

— Ла-адно. — Она прищурилась, и я понял, что главный вопрос ещё впереди. — А английский? Ген. Вот это вот «уи ар онорд» с оксфордским произношением — это откуда? Ты говорил лучше, чем гид в Дубае!

— Так в школе учил.

— В школе. — Лера отложила вилку. — Я тоже в школе учила. Я могу сказать «зыс из э тейбл» и спросить, как пройти в библиотеку. Причём про библиотеку мне никто ни разу не ответил.

— Значит, у меня была хорошая учительница. Строгая. Ирина Николаевна. Мы её боялись больше директора.

Это даже было правдой — у Гены в памяти нашлась Ирина Николаевна с указкой. Правда, довела она его класс в лучшем случае до «Лондон из зэ кэпитал оф Грэйт Британ». Остальное доложили десять лет переговорных в трёх часовых поясах, но эту часть биографии я по обыкновению оставил за кадром. Лера смотрела на меня секунд пять — я почти слышал, как в её внутренней картотеке заводится новая карточка и ложится к остальным: к утке, которую я разделал по-ресторанному, к Майлзу, к моей памяти на числа и к манере читать договоры по диагонали с закладками в нужных местах.

— Ирина Николаевна, — повторила она наконец. — Хотела бы я пожать ей руку. Ладно, загадочный ты мой. Передай смелый соус. Раз тебе нельзя, отдуваться буду за двоих.

Адобо оказалось выдающимся: мясо разбиралось на волокна от одного взгляда, соус был тёмный, глубокий, с чесноком и лаврушкой, рис впитывал его, как положено рису. Рыба хрустела корочкой и таяла внутри, и я поймал себя на том, что прикидываю, как зятю Розы удаётся такая прожарка на простых углях. Гена-таксист в моей голове предположил, что дело в свежести. Макс, евший рыбу в трёх ресторанах с мишленовскими звёздами, был вынужден согласиться: такой свежести за деньги не купишь, её можно только поймать утром. Смелый соус Лера попробовала на кончике вилки, выпрямилась, выдохнула и налила себе воды, всем своим лицом сообщая, что ни о чём не жалеет.

— Вкусно же, — сказала она сипло, отдышавшись. — Вот что обидно. Вкусно, только есть это могут исключительно местные и пожарные. Манго на десерт примирило её со всем миром окончательно: такого манго, заявила она, в Москве не существует ни за какие деньги, и я был склонен согласиться.

* * *

Купаться пошли часам к четырем, когда жара сняла палец с курка.

Пляж под виллой был маленький, метров восемьдесят, и наш собственный по факту: слева его закрывала скала, справа — поваленная пальма, продолжавшая расти лёжа, из чистого упрямства. Песок был не жёлтый и даже не белый — он был цвета топлёного молока, мелкий, как мука, и скрипел под ногами при каждом шаге. У кромки воды он становился плотным и прохладным, и на нём отпечатывались следы всех участников: наши с Лерой и чьи-то трёхпалые, птичьи, деловито уходившие вдоль прибоя.