Таксист из Forbes 7 - Ник Тарасов

class="p1">Вода не встретила нас холодом вообще. Она была температуры тела, и граница между воздухом и морем ощущалась только по плотности: входишь, как в другое агрегатное состояние того же вечера. Первые метров двадцать глубина набиралась нехотя, по щиколотку за шаг, и сквозь воду было видно всё до самого дна — рябь песка, стайки прозрачных мальков, брызгавших врассыпную от наших теней, пятнистый камень, притворявшийся живым, и одинокую морскую звезду шоколадного цвета, к которой Лера немедленно отправилась знакомиться.

Я лёг на спину и раскинул руки.

Небо над бухтой начинало наливаться вечером. Облака стояли высокие, перистые, уже тронутые снизу розовым, скала слева стала золотой, и по её уступам перекликались птицы. Вода держала меня, как ладонь, покачивала, дышала. Где-то очень далеко тарахтела лодка, и звук этот не мешал, как не мешает сверчок. Я лежал и чувствовал, как из меня выходит — медленно, слоями — вся зима. Серый седан у подъезда, ориентировки, пожар, больничный запах, ночные транши, чужие ауры с привкусом металла. Всё это растворялось в тёплой солёной воде, и вода даже не менялась в цвете, ей было не привыкать.

Лера вынырнула рядом, отфыркалась и убрала с лица мокрые волосы.

Закат нам выдали такой, что приветственным его было называть жалко. Солнце садилось за дальний мыс, и последние минут двадцать весь мир работал на него: вода стала сперва медной, потом розовой, следом сиреневой и под самый конец пепельной, причём цвета эти какое-то время существовали одновременно, полосами. Облака над мысом горели снизу малиновым. Даже петух Герман Аркадьевич заткнулся — видимо, и у него имелось чувство прекрасного.

Мы сидели на песке у самой воды, Лера между моих колен, спиной ко мне, и молчали уже минут десять, что для нас двоих был рекорд сезона. Волны доставали до наших ног каждым четвёртым заходом, как будто море работало по своему графику и не собиралось его пересматривать ради туристов. На мокром песке перед нами какая-то птица на длинных ногах занималась своими вечерними делами, поглядывая на нас без всякого уважения.

— Ген, — сказала она наконец. — А ведь это только первый день. У нас таких ещё семь.

— Восемь.

— Точно. — Она запрокинула голову и посмотрела на меня снизу вверх. — Здорово тут.

* * *

Когда от заката осталась одна сиреневая полоса над мысом, мы пошли вдоль воды — просто так, без цели, куда шлось. Отлив обнажил полосу мокрого песка, твёрдого, как беговая дорожка, и по этой полосе бежала своя вечерняя жизнь. Крабы-отшельники тащили свои ракушки во всех направлениях сразу, и Лера присела над одним, самым мелким, уместившимся бы на ногте.

— Смотри, у него домик с перламутром. Однушка, зато у моря.

— Ипотека выплачена, — подтвердил я. — Сосед вон в панцире от чужой улитки, вторичка.

У поваленной пальмы мы остановились. В сумерках над кустами у скалы зажглись первые светляки — редкие, штучные, каждый со своей траекторией. Лера следила за ними молча, и я видел, как у неё в ауре золото медленно темнеет до вечернего, глубокого тона, каким горит лампа под абажуром.

— Я в детстве думала, что светлячки — это выдумка, — сказала она. — Как жар-птица. У нас в городе их не было. Папа обещал свозить в деревню показать, но всё время был не сезон, поставки, завод. Так и не свозил.

— Теперь считай, что свозил я. С опозданием и в другое полушарие, но по сути обещание выполнено.

— Засчитано. — Она взяла меня под руку, и мы пошли обратно на свет нашей террасы, единственный жёлтый огонёк над тёмной водой.

Ужинать не хотелось — обед Розы держал оборону до темноты. Мы доели лишь манго на террасе, Лера уснула в девятом часу, на середине фразы про завтрашний рынок, честным сном человека, отработавшего восторг полной смены. Я перенёс её под балдахин, накрыл простынёй и вышел на террасу.

Ночь стояла звучная. Цикады пилили свой бесконечный материал, в саду щёлкал геккон, из деревни доносился чей-то смех пополам с караоке, а под террасой кто-то маленький сосредоточенно возился в сухих листьях. Над бухтой висели звёзды в количестве, от которого городской человек первые минуты испытывает лёгкое головокружение: их было попросту слишком много, и Млечный Путь лежал через всё небо внятной светящейся дорогой, а не бледным слухом, как над Серпуховом.

Я сел в плетёное кресло и какое-то время не делал вообще ничего — занятие, которому мне ещё предстояло учиться. Внизу дышала бухта. Вода в темноте была слышнее, чем днём: она перебирала камни у скалы, вздыхала на песке, вела свою бесконечную бухгалтерию. Где-то в деревне уснуло караоке. Петух Герман Аркадьевич молчал, накапливая силы для утренней арии.

Потом я всё же достал телефон.

Кошелёк открылся, как открывался всегда, — без эмоций. Цифра на экране не изменилась со вчерашнего дня и меняться сама не собиралась: сорок с лишним монет, спокойно лежавших в холодной темноте блокчейна, как лежит зерно в элеваторе. Дома я снимал с этого элеватора по чуть-чуть, мелкими траншами, на которые жила вся моя новая жизнь. Схема была отлажена и скучна, как хороший конвейер, и в скуке этой состояло её главное достоинство. Скучные деньги вопросов не вызывают. Вопросы вызывают деньги интересные, и за полгода я приложил немало сил, чтобы моими никто не заинтересовался. Здесь, в трёх часах лёта отсюда, в Маниле, ждал человек, подписывавшийся буквой K и готовый помочь провернуть операцию покрупнее — такую, после которой ангар, стройка и ещё пара планов из дальнего ящика переставали быть планами.

Встреча ждала послезавтра или днём позже — спешить было некуда. Я закрыл приложение, посидел ещё, слушая, как дышит бухта, и пошёл спать под марлевый полог, где тепло сопел самый ценный актив из всех, что у меня когда-либо были.

А в Маниле в этот час, в комнате над закрытым на ночь кафе, немолодой человек с внешностью школьного учителя закрыл переписку, снял очки и сказал сидевшему напротив племяннику единственную фразу, которую тот запомнил:

— Русский подтвердился. Клиент серьёзный, готовь чистый канал. И скажи Марвину, чтобы в четверг его люди не подходили к кварталу даже курить.

Глава 2

Герман Аркадьевич запел в четыре пятьдесят.

Он взял разбег из-под террасы, вывел первую ноту, прислушался к себе, остался доволен и выдал полную версию с повторами. Из соседних дворов ему ответили коллеги, и минут пять над бухтой шла перекличка, по сравнению с которой московский двор с сигнализациями показался бы залом филармонии.

— Гена, — глухо сказала Лера из-под подушки. — Купи у