Олимпиада - Алим Онербекович Тыналин

Я лежал, прокручивая в голове завтрашний конкур, перебирая препятствия, которых еще не видел и лошадь, которую еще не знал. С этим и заснул.

Подъем в семь, по будильнику. Никитин постучал в дверь номера, проверяя, что я встал.

Завтрак в столовой комплекса в полвосьмого: каша на воде, сосиски, чай и хлеб. Никитин ел сосредоточенно, не глядя по сторонам, я ел так же. Перед соревнованиями он не вел лишних разговоров, берег мою и свою голову.

В полвосьмого автобус оргкомитета повез пятиборцев на ипподром. Конкур проводили не при спорткомплексе «Торпедо», а отдельно, при городском ипподроме Горького, в другом конце Автозаводского района.

Автобус шел минут двадцать пять по морозному городу, мимо заводских корпусов ГАЗа, по укатанному снегу. Февральское утро стояло серое, низкое, с северным холодом, что в Горьком крепче пензенского.

Ипподром представлял из себя старое хозяйство, с деревянными трибунами под снегом, с конюшнями вдоль дальней стороны, с крытым манежем для зимней работы.

В манеже проводили конкур, в длинном помещении под высокой крышей, с песчано-опилочным грунтом, выровненным граблями с утра. С бревенчатыми стенами и высокими пыльными окнами под потолком, сквозь которые падал серый зимний свет.

Знакомый запах конюшни, конский пот, кожа сбруи, нашатырь, теплый навоз и сухой овес из кормушек. После хлорки и кафеля вчерашнего бассейна этот запах как из другого мира.

Жеребьевка лошадей прошла за час до старта, в дежурке при конюшне. Главный судья по конкуру, женщина средних лет в синем тренировочном костюме, с папкой, разложила на столе свернутые бумажки с кличками и номерами денников.

Участники подходили по стартовому порядку. Я подошел одним из первых.

Развернул бумажку. «Беркут. Денник 9».

Я пошел по проходу к денникам. Пожилой конюх ипподрома, в стеганке и валенках, с лицом и руками человека, прожившего всю жизнь с лошадьми, водил участников вдоль стойл, показывал, у кого какая лошадь.

— Беркут, девятый, — сказал он, когда я подошел. — Вон тот, темно-гнедой. Буденновец, девять лет.

Я остановился у решетки девятого денника.

Конь стоял боком, высокий, в холке выше Зефирки и Граната, под метр семьдесят. Темно-гнедой, почти вороной по корпусу, с черными гривой и хвостом.

Сухая голова, длинная мускулистая шея, мощное косое плечо. Буденновская порода, рослая, сильная, выведенная под кавалерию, с горячим и своевольным характером.

Он повел на меня одним глазом, не поворачивая головы, и переступил задней ногой, резко и нетерпеливо.

— Какой он? — спросил я конюха.

Конюх пожевал губами под седыми усами.

— Беркут-то? — Он помолчал, подбирая слова, не желая напугать или обмануть меня. — Конь сильный. Прыгучий. Барьеры берет высоко, с запасом, на нем хоть на метр шестьдесят иди, все возьмет. Но горячий и заводной. Он не как иные, не упрямится, не встает. Наоборот, вперед рвется, торопится, любит сам набрать ход и нести. С ним беда не в том, что не пойдет, а в том, что понесет быстрее, чем надо. Может не послушать руку, на повороте или на сложном препятствии вынесет тебя не туда. Его не гнать надо, а сдерживать. Кто на нем рвет вперед, тот может вылететь из седла. Кто сумеет придержать, успокоить и повести в своем темпе, тот получит золото.

— Значит его надо сдерживать.

Конюх кивнул.

— Только сдерживать с умом. Зажмешь повод намертво, он взбунтуется, начнет мотать головой, ловить удила на зуб, тогда совсем не управишься. Надо мягко, чтоб он чувствовал руку, но не запирать его. Тонкая работа. Не каждый с ним ладит. Тут до тебя один паренек на нем ехал на тренировке, городской, так Беркут его пронес мимо двух барьеров, не свернул, парень еле усидел.

Я поблагодарил его. Конюх отошел к другим участникам.

До старта оставалось около получаса. Я не пошел сразу седлать, встал у решетки девятого денника.

Сперва просто стоял в трех шагах, дал Беркуту привыкнуть к моему присутствию и запаху. Он косил на меня глазом, переступал, дергал ухом.

Видно, что горячий и нетерпеливый, не стоял спокойно ни секунды. Я выдохнул низко, грудью, на ровном горловом звуке, выдох, который лошади считают сигналом успокоиться в табуне.

Беркут повел ухом в мою сторону, но не успокоился, продолжал переступать с ноги на ногу. Он не из тех, кого обычный выдох приводит в равновесие.

Ему покой давался труднее, чем настороженному Гранату или нервной Зефирке. У тех тревога шла из-за страха, а страх можно было унять.

У Беркута это не тревога, а избыток силы, жар, нетерпение, желание нестись вперед. Его нельзя было успокоить выдохом. Его можно было только убедить, что я тот, кто этот жар примет и направит в нужную сторону.

Я зашел в денник и прикрыл щеколду. Не подал руку сразу, дал себя обнюхать.

Беркут ткнулся носом мне в плечо, резко, нетерпеливо, не ласково, как Зефирка, а проверяя мою реакцию. Я положил левую ладонь ему на шею, ниже гривы, но не стал продавливать мягко по кругу, как делал с другими лошадьми.

С Беркутом это не годилось. Я положил руку твердо и уверенно, давая почувствовать спокойную силу, не давление и не ласку, а ровную твердую руку, которой можно довериться. Постоял так, дыша ровно, держа ладонь на его горячей шее, под которой ходила мускулатура.

Беркут понемногу перестал переступать. Не успокоился до конца, горячий конь не таков, но принял мою руку и признал ее. Это как раз то, что мне нужно, не покой, а контакт и доверие.

Конюх помог с седловкой. Я проверил подпругу пальцами, оголовье, трензель, Беркут принял удила спокойно, без сопротивления.

Это добрый знак, рот у него мягкий, он не из тех, кто борется с железом, просто рвется вперед от избытка энергии.

Разминка в манеже, перед стартом. Я вывел Беркута на шаг по периметру, и сразу почувствовал то, о чем говорил конюх.

Конь рвался. На шагу он стремился перейти в рысь, на рыси в галоп, все время добавлял сам, без моей команды и нес вперед.

Я не зажимал его намертво, держал повод мягко, но ровно, не давая разгоняться, возвращая в нужный темп легким движением повода и тут же отдавая, как только он подчинялся. Не запирать, но и не пускать. Тонкая работа, как сказал конюх.

К концу разминки я вроде почувствовал его. Беркут шел в заданном темпе, не потому, что я его держал, а потому, что он понял, рука твердая, ровная, мне можно довериться, я его не дергаю