Новая жизнь Артура Савельича - Рафаэль Бази

процента. Организм перестал транжирить энергию впустую и превратился в идеальную, замкнутую тепловую машину — предмет несбыточной мечты Артура Савельича в прошлой жизни, где государство теряло на бесхозяйственности целые вагоны продукта.

Артур аккуратно проглотил следующий кусок.

В ту же секунду обновлённый биореактор разобрал сосиску на базовые элементы. Крахмал мгновенно конвертировался в чистейшую концентрированную АТФ — клеточную энергию. Из костной муки организм скрупулёзно выжал весь кальций до последнего атома и пустил его на укрепление истощённого скелета парня. А полимерную оболочку и остатки красителя желудок педантично разложил на углерод и азот, отложив их в подкожные лимфоузлы предплечья — как строительный материал на случай экстренного ремонта тканей. Запасливость, достойная лучшего кладовщика СССР.

Артур сыто, тихо икнул. Ощущение истощения сгинуло за секунду. Мышцы налились сухой здоровой силой, зрение обострилось до орлиного.

— Ну вот, — негромко, с лёгкой хрипотцой произнёс Фредди, глядя на тарелку. — Порядок. Оборудование настроено. Теперь можно и делом заняться.

Дар не воспринимался им как магия. Для инженера магия — это всего лишь плохо задокументированная технология. Артур видел свою способность как дополнительный информационный слой, наложенный на обычное человеческое зрение.

Вместо монолитных предметов мир распадался для него на бесконечные вибрирующие трёхмерные сетки. Стоило сфокусироваться на куске дерева — и он видел целлюлозные волокна размером с доброе бревно. Смотрел на сталь — и перед глазами вставала упорядоченная кубическая решётка, стена железа, где в промежутках, будто дефекты программного кода, застряли атомы углерода.

Но видеть структуру и управлять ею — задачи принципиально разные. Первая же попытка перекроить материю едва не завершилась визитом к хирургу.

На столе перед парнем лежала старая, потемневшая от времени латунная вилка. Обычный двухкомпонентный сплав — шестьдесят процентов меди, сорок цинка. Артур задумчиво взял её в руку. Пальцы на мгновение сделались матовыми, поры выделили едва заметный слой органического катализатора, призванного снизить барьер потенциальной энергии на границе раздела сред.

Артур слегка сжал кулак, мысленно отдавая команду на перестройку. Он попытался снять внутреннее напряжение между атомами меди и цинка, переведя сплав в состояние сверхпластичности.

Сплав послушался. Латунь мгновенно утратила жёсткость и потекла между пальцев, как очень густой мёд, без всякого нагрева. Но Савельич не учёл динамику распределения энергии — в системном анализе это зовётся неучтённой переменной, а в цеху попросту «прошляпил».

Ослабив межатомные связи, он на долю секунды потерял фокус. Хаотическое тепловое движение атомов — обыкновенная энтропия — тут же взяло верх над ментальным приказом. Вместо того чтобы покорно застыть идеальным цилиндром, металл повёл себя как нестабильный полимер. Медь стремительно выпотела на поверхность хрупкими чешуйчатыми конгломератами, а цинк внутри структуры мгновенно ушёл в фазу локального окисления.

Раздался сухой, неприятный треск. Латунь прямо в кулаке взорвалась микроскопическими трещинами и рассыпалась ржавой крошащейся трухой. Несколько острых чешуек глубоко впились в ладонь. Кожу обожгло резкой болью.

Артур разжал руку. На стол с глухим стуком посыпались бесформенные, покрытые грязным окислом куски испорченного сплава. Ладонь кровоточила.

— Ошибка в расчёте термодинамического равновесия, — хладнокровно констатировал Савельич, слегка поморщившись и выуживая латунную занозу из кожи. — Классика. Ослабил связи, а зафиксировать пространственное положение забыл. Металл ушёл в фазовый хаос. Так и знал, что нельзя без техпроцесса.

Он уяснил главное: дар требует не голой силы воли, а строгой пошаговой математической матрицы. Биокинез не прощал прикидок «на глазок». Каждое смещение атома надлежало удерживать в уме так же чётко, как программист держит логику сложного алгоритма, — а халтуры этот новый организм не терпел даже больше, чем сам Артур Савельич терпел халтурщиков-подрядчиков.

Артур взял со стола ложку. На сей раз он не спешил. Заставил себя дышать ровнее, активировал восприятие и принялся медленно, по цепочке, связывать каждый электронный уровень меди с цинком, выстраивая идеальную, бездефектную структуру. Теперь металл потёк правильно, послушно, по чертежу.

Спустя три секунды Артур положил на стол идеально отцентрованный прочный стержень — готовое шило с безупречной молекулярной структурой.

— В хозяйстве пригодится, — проворчал он, пряча инструмент в карман куртки. — Новое такое на рынке полдоллара стоит. А тут — чистая экономия из металлолома. Безотходное производство, как завещал здравый смысл.

Савельич встал и вышел на "свежий" воздух.

Нэшвилл гулял. Город был по уши увешан флагами, воздушными шарами и прочей праздничной мишурой: страна как раз отмечала двухсотлетие независимости, и по всей Америке пестрели звёздно-полосатые полотнища, юбилейные плакаты и распродажи "в честь Bicentennial". Даже самый захудалый бар на Нижнем Бродвее счёл долгом вывесить над входом флажок и намалевать на витрине бодрое "1776–1976".

Сквозь эту праздничную пестроту проступал настоящий Нэшвилл семьдесят шестого — родина кантри, плёночных студий и разбитых американских дорог. Он пах раскалённым асфальтом, дешёвым бензином и смолистым дымом сигарет без фильтра. По Нижнему Бродвею лениво плыли исполинские детройтские "баржи" — Шевроле Каприз и Форд ЛТД, бездумно пожиравшие галлоны топлива, будто нефтяного кризиса три года назад и не бывало.

Савельич поправил воротник куртки и оглядел всё это великолепие цепким взглядом ведущего технолога, принимающего чужой цех. Флаги флагами, а хозяйство запущенное. Работы здесь непочатый край. Предстояло навести свой порядок в этой размашистой, расточительной стране — той самой, что праздновала двести лет независимости, но до сих пор не научилась экономить топливо.

Он зашагал по тротуару, засунув руки в карманы джинсов, и пытался… не сойти с ума от сигналов собственного тела. Ведь и город, и праздник, и ревущие «баржи» обрушивались на него теперь с удвоенной, невыносимой силой. Перерождение не прошло даром.

Новый организм вёл себя как неотлаженный промышленный станок, только-только сошедший с конвейера и ещё не прошедший обкатку.

Хуже всего оказался даже не голод, а информационный шквал: глаза резало от неестественной чёткости — Савельич видел структуру волокон на деревянных телеграфных столбах и слои старой краски на юбилейных вывесках баров, — а обновлённый слух и вовсе бунтовал: барабанные перепонки вибрировали от каждого шороха, от каждого праздничного клаксона так яростно, что голова отзывалась тупой болью.

"Так, — приказал себе „старик“, останавливаясь у кирпичной стены и прикрывая глаза. — Спокойно, Савельич. Баланс. Давай анализировать по пунктам. Сердце бьётся ровно, шестьдесят ударов. А вот слуховой аппарат… Похоже, плотность соединительной ткани в среднем ухе изменилась. Косточки — молоточек, наковальня — стали жёстче, передают вибрацию без затухания. Если сейчас не научусь это контролировать, к вечеру просто лопнут сосуды в мозгу. А это уже, извините, авария с летальным исходом — и никакого гарантийного ремонта".

Он глубоко вздохнул, стараясь расслабить мышцы шеи и лица. Организм, подчиняясь ментальному приказу, отреагировал причудливо: в ушных раковинах выделилось немного густого вязкого секрета — личный