Ледовый Гамбит - Владимир Пайлодзе

а главное — вся твоя мышечная память и доскональное понимание техники прыжков твоих лучших учеников останутся при тебе. Ты будешь детально помнить особенности биомеханики каждого из них, что позволит тебе развиваться с невероятной скоростью и, если захочешь, максимально эффективно передавать этот гениальный опыт другим. Но в этот раз ты получишь тело подростка. Абсолютно чистый, гибкий, здоровый материал, у которого нет и никогда не было никаких физических травм. Ты сможешь сам стать действующим фигуристом и показать этому новому миру лучшие, сложнейшие элементы, которые существовали на момент твоей смерти. Четверные прыжки, невероятная хореография, безумные каскады будущего — всё это будет подвластно твоим новым ногам. Удиви их, мастер.

Я не успел ничего ответить — дыхание перехватило от дикого, пьянящего восторга и легкого испуга перед тем, каково это — снова стать мальчишкой.

— Ну а за твою честно прожитую прошлую жизнь лови заслуженный бонус, — одобрительно прогудел голос. — Последние несколько десятилетий ты буквально не разлучался со своими гаджетами. К великому сожалению, материальные вещи я не могу дать тебе с собой. Но отныне ты будешь связан с мировой информационной сетью напрямую. Твой разум сможет мгновенно, силой мысли получать любую текстовую, историческую и техническую информацию со всей планеты… правда, только до момента твоей сегодняшней гибели.

В ту же секунду неведомая сила скомандовала пространству, и меня мощным, безжалостным толчком швырнуло обратно — в холодную, закручивающуюся вихрем темноту.

https://author.today/work/604424

1 том из моего нового цикла, полностью готов. Нужна ответная реакция, размещать или нет. Жду комментарии. Спасибо за помощь.

Они думали, что их время ушло. Они ошибались.

Три ветерана элитного спецподразделения, изломанные гражданской неустроенностью, ранениями и болезнями, натыкаются в глухих полесских лесах на то, во что современная наука поверить не способна. Древняя аномалия открывает невидимую дверь в суровое, первозданное раннее Средневековье.

Но этот затерянный зеркальный мир не просто девственно чист — он лечит. Хроно-энергия чужого прошлого возвращает израненным бойцам их тридцатилетнюю молодость, здоровье и былую курсантскую силу.

Рубикон перейден. Мосты сожжены.

Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку и обязательно подпишитесь на автора, то бишь меня. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!

Глава 1. В коротких штанишках (Пробуждение в Чите 1952 года)

Глава 1.

Глаза открывались мучительно тяжело, словно веки налились свинцом. Затылок и шею пронзила тупая, пульсирующая боль. Руки и ноги казались абсолютно ватными: я физически чувствовал их присутствие, но в то же время они оставались совершенно неподъёмными, чужими. Зрение фокусировалось медленно, картинка перед глазами расплывалась, превращаясь в размытые световые пятна. Из черного бумажного раструба радиорепродуктора на стене глухо доносился торжественный марш Дунаевского.

— Влад, а Влад, слышишь? Потерпи немного, за доктором уже послали. Сейчас Михалыч прибежит, всё будет хорошо, не прерывайся только!

Во рту было сухо и горько, словно я наглотался известковой пыли. Кое-как сфокусировав взгляд, я разглядел парня в простых черных сатиновых физкультурных трусах и растянутой х/б майке, который стоял на коленях прямо надо мной. Женька. Я был уверен в этом на все сто процентов, но сознанием умудрённого тренера точно знал, что вижу этого пацана впервые в жизни. И одновременно с этим в моей голове преспокойно жило другое знание: мы учимся в одном классе и вместе ходим в секцию спортивной гимнастики. Две разные памяти причудливо переплетались в один узел.

— Что… случилось, Женя? — голос прозвучал глухо, еле слышно.

— Да ты с перекладины слетел неудачно на соскоке, вот головой об мат и приложился. Леонидыч строго-настрого сказал, чтобы ты лежал и не вздумал вставать. Наш физрук сам за директором побежал.

В этот момент массивные дубовые двери распахнулись. В школьный спортзал — высокое, пахнущее мастикой для пола помещение с массивными деревянными шведскими стенками и огромным, в тяжелой багетной раме, портретом товарища Сталина в маршальском кителе под самым потолком — тяжело пыхтя, влетел Михалыч, наш школьный врач. Маленький, абсолютно лысый и кругленький, он напоминал суетливого колобка в наспех накинутом, жестко накрахмаленном белом халате поверх глухого гражданского костюма. Следом за ним, чеканя шаг, вошел директор школы в строгом суконном сталинском кителе.

Доктор опустился рядом со мной на корточки и тут же принялся аккуратно прощупывать мои плечи своими теплыми, пухлыми пальцами:

— Так, Ворон, аккуратно. Голова, шея — не болит? Сильно тошнит?

— Александр Михайлович, шею тянет, но не сильно. Вот только руки и ноги какие-то тяжелые… Будто налитые свинцом, поднять не могу.

Не успел доктор ответить, как в двери спортзала ворвался настоящий маленький вихрь. Моя мама — Тамара Эрастовна Ворон, в девичестве Цулукидзе. Она работала здесь же, в школе, преподавателем музыки. Её тёмные глаза были расширены от ужаса, а скромная, уложенная валиком прическа слегка растрепалась. Она пахла строгими духами «Красная Москва» и свежими нотными тетрадями.

— ჩემო ძვირფასო, რა მოხდა? სად გტკივა? (Мой дорогой, что случилось? Где болит?) — взмолилась она, падая на колени с другой стороны от меня и хватая своими тонкими, музыкальными пальцами мою холодную ладонь.

Глядя в её бледное от страха лицо, я почувствовал, как к горлу подкатил ком. Этот старик из Пекина внутри меня истосковался по материнскому теплу за долгие тридцать лет одиночества в Китае.

— Мама, всё хорошо, правда… Не волнуйся, слышишь? Всё будет хорошо. Я тебя очень люблю.

Михалыч мягко, но решительно взял маму за плечи, отстраняя от меня:

— Тамара Эрастовна, успокойтесь, ради Бога. Из Первой центральной больницы карету скорой помощи уже вызвали, доктора вот-вот приедут. Чита у нас хоть и разрослась, но доберутся быстро, растрясти не должны. Надеюсь, ничего страшного, обычное сильное сотрясение. Лежать, не двигаться.

У мамы крупными каплями покатились слёзы из глаз. Видеть её плачущей было невыносимо. Забыв про все запреты, я упрямо попытался приподняться на локтях, чтобы обнять её, но сознание тут же вспыхнуло острой болью, вождь на портрете под потолком вместе со старой Читой и всем миром вокруг крутанулся, и наступила глухая, спасительная темнота.

Парень лет четырнадцати смотрел на меня умными, не по годам всезнающими глазами, словно терпеливо ожидая, пока я обращу на него всё своё внимание. Наше молчание затягивалось, хотя здесь, в этой бескрайней глухой пустоте, время не имело абсолютно никакого значения.

Первым не выдержав он. Шагнув чуть ближе, мальчишка тихо, но твердо проговорил:

— Мне пора. Я ухожу. Но моя память, всё, что я знал и умел, остаётся с вами. Присмотрите за мамой, пожалуйста… И очень вас прошу: никогда не