Призрак Сталинграда 3 - Рафаэль Дамиров

было мне словно личным врагом. Закроет такое солнце в нужный час — и грош цена моей стекляшке. Я поглядывал на них краем глаза и, кажется, впервые молился о ясной погоде. Пока что небо держалось.

И тут, как назло, к дому подкатил тентованный грузовик.

Из кузова посыпались солдаты — десятка два, никак не меньше. Пополнение, что ли, привезли? Оно самое: форма ещё не закопчённая, ранцы и вовсе будто только со склада. Фрицы бодро попрыгали на землю и построились в две шеренги. Ветер потянул от них табачным дымком и чем-то почти забытым — мылом, что ли, с отдушкой. Кто-то хохотнул в строю. Из дома вышел немолодой майор с обветренным лицом, зашагал вдоль шеренг, одним взглядом погасил смешки, пересчитал, что-то коротко сказал. По всему видать — правая рука Лангенау, хозяйничает здесь уверенно.

Слишком много вас, гады. И рядом совсем.

Чёрт возьми!.. Как же вы некстати!..

Я продолжал искать лёжку противника — прощупывал пространство лихорадочно, метр за метром. И не находил. Будто и нет Охотника тут. Пока он себя не выдаст, не найду. А выдаст ли…

И тут я поймал себя на подлой мыслишке: захотелось вдруг, чтобы он сегодня не стрелял вовсе. Ясное дело, откуда это взялось: вон сколько нечисти набежало, и вся — под самым боком. Стоит мне себя выдать хоть выстрелом, а хоть и движением, все они толпой кинутся на меня. По краю лезвия хожу. По известной снайперской науке мне полагалось тихо сдать назад и сменить позицию на дальнюю, безопасную. Но ситуация уже давно такова, что ни в какие рамки учебников не лезет. Нестандартная, так её и так. А правила для того и нужны, чтобы, изучив, уметь их вовремя и с умом нарушать. Страх во мне, конечно, тоже сидел, врать не буду. Только страх снайперу тоже инструмент: если держишь в узде — перерастает в осторожность, только отпустишь — вмиг сожрёт. Я и держал, не впервой уже.

Солнце тем временем перевалило макушку неба и покатилось на немецкую сторону. Тени тронулись, сместились. Срок подходил. Скоро прыгнет мой «солнечный зайчик»…

И тут я заметил.

В одном из окон второго этажа, за брезентовой занавеской, кто-то наблюдал за школой. Я медленно, по сантиметру, подтянул бинокль. Навёл туда. Ни черта не видно: щель небольшая, за брезентом стояла темень.

Эй, Охотник! Неужели из дома работать будешь? Из дома — в дом. Лоб в лоб. Ты там? Или это кто-то другой пялится?

Минуты потянулись, словно резиновые. Но теперь мне видно, что за брезентом кто-то был. Или я хотел, чтобы так было? Пока не понял до конца.

Но чем дольше я наблюдал, тем больше уверенность моя росла. А ведь мы с тобой одинаково думали, баварец. Оба сломали шаблон: я залёг у тебя под самым носом, а ты засел в собственном логове. Там, где противник искать не станет. Потому и сошлись — лоб в лоб.

От моего разрушенного сарая до того окна было метров шестьдесят. Для винтовки с оптикой — считай в упор. На такой дистанции не промахиваются. А ещё на такой дистанции не выживают после промаха.

Бинокль в сторону. «Светка» плотно ткнулась в плечо, щека нашла приклад. Палец привычно, до автоматизма, устроился на спусковом крючке и выбрал свободный ход. Теперь между мной и выстрелом оставалось одно короткое движение.

Обманка? Или ты там, сволочь?

Я вглядывался через оптику до рези в глазах. Зажмурился на миг, чтобы зрачок отдохнул и расширился, открыл. Есть! В глубине за занавеской проступили очертания силуэта. Только… очертания какие-то мелкие. Щуплые. И сгорбился он странно, съёжился. Что это с ним? Чего жмётся? Замерз? Мерещится мне, что ли?

Силуэт шевельнулся, и я разглядел над ним странные угловатые очертания.

Совсем как у картуза.

Сердце ухнуло вниз, в самые сапоги.

Андрюшка⁈

А следом дошло и остальное. Охотник — там. За ним. Это именно он прикрылся теперь от верной пули ребёнком. Выставил мальца перед собой. Живым щитом на всякий случай выставил.

Вот, значит, какой ты «охотник», баварец!.. Даже зверь щенком не прикрывается. Ты хуже всякого зверя.

Внутри поднялась чёрная злость. Ярость и злость — плохие советчики, я загнал эмоции вглубь, давя и давя до самого донышка. Не надо думать об Андрюшкиных глазищах. Надо учитывать, что стрелять будем с оглядкой. Руки должны быть холодными.

Секунды капали. Еле различимый силуэт Андрюшки за брезентом, вроде, стоял смирно, по струнке, только голова его мелко подрагивала. Плакал, что ли, малец. Или просто кажется? Темно, не видно наверняка.

Охотник рассчитывает, что я в школе — растяжки тому доказательства. Он выцелил школьные окна и держит их. Малец при нём затем, чтобы русский снайпер, если и разгадает окно, не решился на выстрел из школы. Далеко слишком, чтобы всё точно вымерять и не зацепить ребенка. Расчёт подлый и точный.

Против стрелка из школы, с трёхсот метров — сработал бы, но я ближе, чем ты думаешь, тварь.

И вот солнце наконец дотянулось до моей стекляшки.

Бах!

Из дома, ровно из того из окна, где стоял Андрюшка, грохнул выстрел. Дульная вспышка на долю мгновения вычертила всё: ствол над худеньким плечом, тёмный силуэт стрелка позади и брешь — узкий просвет между картузом и винтовкой. Мальчонка вздрогнул всем телом и чуть не подпрыгнул: над самым ухом ударило. Пуля с коротким свистом ушла надо мной — туда, назад, к школе.

А я уже дожимал спуск, метя туда, чуть выше ствола. Поправка взята заранее. Зацеплю Андрюшку⁈

Нет!

С полусотни метров — нет. Картуз его — левее моей линии выстрела на добрую ладонь!

Мир сузился до крошечного просвета в оптическом прицеле. Даже звуки пропали, все до одного. Вдох я спустил до половины и запер в легких.

Всё это пронеслось в голове с бешеной скоростью, хотя время, казалось, застыло и тянулось. Я дожал спуск, и между нашими выстрелами прошло меньше секунды.

«Светка» бодро толкнула в плечо. Звук от выстрела вышел непозволительно громким.

Маленький силуэт в картузе тут же метнулся в сторону, вон из проёма. Больше его, видно, никто и не удерживал.

А за ним, в глубине комнаты, повалилось что-то тяжёлое и громоздкое. То, что было человеком, но теперь валилось, как куль с землёй. И мне даже почудилось, будто я расслышал, как брякнула о пол винтовка.

Есть! Попал! Успел!

Сдохни, баварец!.. Отохотился.

Вся наша дуэль, все эти недели выслеживаний, ловушек и чужих смертей уложились в два выстрела. Его и мой. И