Я - Красный сын - Николай Миронов

А я только и мог, что держаться за голову.

Вскоре я услышал, как гудит трактор за три километра, как ругаются доярки на ферме, как ветер шелестит в листве берез. Мне пришлось приложить титанические усилия воли, чтобы представить в голове микшерный пульт и мысленно опустить фейдеры с подписью «Окружающая среда».

— Сработало?

Как же… Даже то, что Иван всё это умел едва ли помогало. Его жизнь и приобретённые умения были для меня подобны прочитанной книге или просмотренному фильму. Чужие данные, которые были не так-то просто примерить на себя. Да и он таким родился, а я был обычным человеком. Когда-то.

Благо, вскоре шум стих, превратившись в фоновый гул. На всё это понадобилось больше минуты.

— Ха-а…

Стало намного легче. Не зря читал комиксы.

Затем — зрение. Я случайно посмотрел на свою руку и увидел капилляры, бегущую по ним кровь, структуру кости. От этого меня чуть не вырвало. Рентгеновское зрение.

Слава богу, оно выключалось так же — усилием воли, расфокусировкой. Пусть и не сразу. Зато я быстро понял принцип: закрываешь глаза — сила ослабевает.

С этим уже было можно работать.

Далее я рассортировал воспоминания юнца.

Это было похоже на работу с архивными документами. Благо, опыт имелся.

Вот папка «Родители»: Петр и Марья. Простые колхозники, люди с натруженными руками и вечным страхом в глазах. Страхом за меня. Они нашли капсулу в тридцать восьмом, в очень неспокойное время.

Вот папка «Язык». Украинский суржик, на котором говорило все село. Диалект впитался в сознание мгновенно.

Да, забавно вышло… Я, Сергей Александрович, коренной петербуржец, теперь мог свободно думать на этой смеси наречий. «Шо», «гэ», «нехай» — слова всплывали сами собой.

Кто бы мог подумать?

Вот папка «Страхи». НКВД. «Черные воронки». Война. Иван помнил, как через село шли немцы. Помнил, как прятался в погребе, сжимая кулаки так, что крошился кирпич стены. Он не вмешивался тогда — был слишком мал и напуган родителями: «Сиди тихо, а то заберут, опыты делать будут». И он сидел, хотя в действительности мог в одиночку разгромить их всех.

Чужой, детский стыд за бездействие обжег меня. Я поморщился.

— Извини парень… Но, похоже, теперь я за рулём.

Мне было немного совестно от того, что я отнял его жизнь. Но, что я мог поделать? Мне никто не давал выбора!

По крайней мере я мог не позволить вырасти тирану.

— Эх…

Я глубоко вздохнул. Воздух здесь был другим. Плотным. Насыщенным запахами так сильно, что я мог разложить его на молекулы: пыльца липы, дым от махорки соседа за двести метров, запах прелой соломы.

Благо и с этим удалось совладать.

Эти силы будоражили, но и пугали.

Стать героем комиксов, так странно…

— Ладно.

Нужно двигаться. Сидеть и рефлексировать можно вечно, а мне необходимо было проверить моторику в полевых условиях. С подобной силой, как бы смешно это не звучало — у меня появилась ответственность. Сидеть как мышь, всё ещё сомневаясь в реальности происходящего явно не вариант.

Так я двинулся в соседнюю комнату. Тело слушалось, но с пугающей легкостью. Я чувствовал себя космонавтом на Луне — гравитация казалась смехотворной. Чтобы просто идти, а не подпрыгивать к потолку, приходилось сознательно «утяжелять» шаг, контролировать каждую мышцу. Ранее я переместился к зеркалу за мгновение и даже не успел осознать этого!

Затем я вышел в горницу.

У печи возилась мать. Марья. В памяти Ивана она была центром вселенной. Для меня — пожилой, уставшей женщиной.

Она напоминала мне маму.

«Мама всегда будет рядом, Серёжа. Не забывай об этом».

Горькое воспоминание, но такое родное.

Женщина обернулась.

Я невольно выдавил улыбку.

Было так непривычно снова иметь мать… При этом я не смел говорить о том, что их сына больше нет.

— Проснулся, сынок? — в её голосе звучала привычная ласка, но я, со своим новым слухом, уловил в сердечном ритме сбой.

Волнение? Она всегда волновалась, глядя на меня.

— Доброе утро… Мам, — ответил я. Голос прозвучал хрипловато, но естественно. Я постарался улыбнуться той самой, детской улыбкой, которую выудил из памяти Ивана: — Есть что поесть?

— Картошка в чугунке, да молоко в крынке. Садись, — она вытерла руки о передник.

Я сел за грубый деревянный стол. Максимально осторожно, а затем взял деревянную ложку. Она показалась невесомой, словно сделанной из бумаги.

«Не сломать бы ничего».

— Ты чаго это такой... Аккуратный? — она поставила передо мной миску: — Раньше як вихрь влетал, бывало...

— Расту, наверное, — я продолжал давить улыбку.

Я мог бы ничего не есть и просто уйти, но некое щемящее чувство внутри заставило меня остаться с ней.

— Мам… — Невольно позвал я.

— Мм?

— Н-ничего… Просто хотел сказать… Спасибо.

— Странный ты…

Быть может, я скучал по своей или же мне было совестно за случившееся с Иваном.

Это и вправду всё реально? Но почему? Зачем?

Ответов не было.

С другой стороны, я мало что мог изменить. Разве что, защитить их и подарить лучшую жизнь. Что до прошлого… Горько это признавать, но мне не к чему было возвращаться.

Наверное, остаётся просто смириться?

Возможно.

Русский фатализм у меня в крови, я полагаю?

Пока что буду работать с тем, что имею и, быть может, однажды пойму, к чему всё это.

*

Картошка дымилась.

Я осторожно отправил ложку в рот.

— Мм…!

Мои новые рецепторы зарегистрировали высокую температуру, но боли не было. Зато был вкус.

Боже, какой это был вкус! Никакой химии, никаких добавок. Чистый крахмал, впитавший соки чернозема, немного укропа и масло.

Как же давно это было… Домашняя еда!

У меня невольно проступила слеза.

— Вкусно!

Мама улыбалась.

— Кушай-кушай… И не торопись, Ваня…

И кто после такого поверит, что это иллюзия?!

Я ел с величайшим удовольствием в жизни, в то время как мой мозг историка, работающий теперь в режиме суперкомпьютера, невольно фиксировал детали быта: рушники на иконах в красном углу.

Невольно в памяти Ивана всплыли слова матери: «Бабка Одарка научила, шоб боже сховало». В сорок первом, когда немцы вошли в село, мать забилась с ним в этот самый угол и шептала молитвы, зажимая ему рот ладонью.

И тут же, рядом с иконами, вырезка из газеты с портретом Вождя.

Сталин смотрел со стены сурово и чуть