Из ЖКХ в маги - Виктория Крафт

Дети остались с ней — дочь и сын. Она их вырастила, выучила, выпустила в жизнь. Они выросли и уехали, и это было правильно. Птицы вылетают из гнезда. Трубы остаются.

К сорока годам она стала главным инженером. К пятидесяти — директором. Первая женщина-директор водоканала в области. Орден «Знак Почёта», грамоты, портрет на доске почёта. Её ставили в пример: «Ковалёва из простых, детдомовская, а посмотрите — достигла!» Она слушала и молчала. Ей нужно было заменить три километра ветхих сетей и модернизировать насосную, где оборудование стояло ещё до войны. Она пробивала — и пробивала. И трубы выделяли. И насосы меняли.

А потом всё изменилось. Не в один день — так вода не уходит, вода уходит постепенно, по капле. Сначала кончились деньги. Потом — уверенность в завтрашнем дне. Флаг за окном сменился, страна стала называться иначе, и слово «водоканал» перестало звучать гордо. Теперь это был «объект ЖКХ», и денег на него не было совсем. Люди уходили — инженеры, мастера, сантехники. Она осталась. Не из героизма — просто не умела уходить.

В одну особенно страшную зиму, когда мороз стоял такой, что лопались деревья, на двое суток встала главная насосная. Полгорода без воды. Она сидела в диспетчерской, смотрела на манометры, показывающие ноль, и молчала. Главный энергетик, старый еврей с трясущимися руками, сказал: «Если завтра не дадут топлива — всё». Она встала и поехала к военным. Договорилась. Три километра списанных труб в обмен на солярку для насосов. Никто не спрашивал, имеет ли она право. Она сама себе это право дала. Через сутки насосы запустили, вода пошла, и город выжил. Но она знала: это не победа. Это отсрочка.

Вот тогда-то она и купила дачу. Шесть соток, старый дом, печка, колодец во дворе, покосившийся забор. Никто не понимал, зачем ей это. Она сама, пожалуй, не понимала — просто чувствовала: надо. Как звери чуют зиму и роют нору. Она копала грядки до кровавых мозолей, таскала воду из колодца, чинила крышу. Провела воду в дом — сама, через знакомых, по старым трубам. Когда из крана на кухне потекла первая струя — холодная, чистая, пахнущая железом, — она села на табуретку и заплакала. Вода была. Она сама её провела.

Потом появились куры. Потом коза — старая, с облезлой шерстью, но с хорошим молоком. Коза смотрела на Алевтину жёлтыми глазами, и в глазах этих было что-то понимающее. Животные вообще понимали её лучше людей.

В городе задерживали зарплату — у неё была картошка. В городе перебои с водой — у неё был колодец. Соседи сперва сторонились: суровая, неразговорчивая, не улыбается. Но потом заметили: если забор упал — она починит. Если вода в колодце испортилась — спустится и прочистит. И к ней потянулись. Сперва соседская бабушка, одинокая и тихая, которая жила через два дома и первой решилась попросить соли, а осталась на чай и разговор. Потом многодетная семья, потом дети со всей улицы — делать уроки, потому что у тёти Али на кухне горел свет и пахло пирогами. Она сажала их за стол, кормила картошкой и спрашивала строго: «Уроки сделал? Показывай». Они показывали. Она проверяла. И в этом было что-то похожее на семью — не ту, которой у неё никогда не было, а другую, самодельную, собранную из случайных людей, как собирают водопровод из старых, но ещё крепких труб.

Годы шли. Дети выросли и уехали. Внуки приезжали редко, звонили раз в неделю. Она не обижалась. Жизнь есть жизнь. Она осталась на даче — с курами, козой и колодцем. Утром — подоить козу. Днём — полить грядки. Вечером — сесть на крыльце с кружкой чая и смотреть, как садится солнце.

Иногда, в такие вечера, она думала о своей жизни. Без жалости, но с тихим удивлением: как странно всё сложилось. Она хотела строить — и строила. Хотела чинить — и чинила. Хотела, чтобы текла вода, — и вода текла. Но чего-то не хватало. Какой-то малости, какого-то винтика, без которого механизм работал, но с перебоем. Может быть, она была слишком твёрдой. Может быть, надо было мягче — с мужем, с детьми, с собой. Но мягче она не умела. Не научили.

В последний вечер она, как обычно, сидела на крыльце. Чай остывал. Где-то далеко, за лесом, гудела насосная станция — ровно, басовито, как сердце большого зверя. Пока гудит — есть вода. Пока есть вода — жизнь идёт.

Колодец темнел во дворе знакомым силуэтом. Вода в нём была чистая и холодная, как полвека назад. Она посмотрела на него и подумала: «Хорошая вода. Надо бы крышку поправить».

И с этой мыслью — не о смерти, а о колодезной крышке — сердце её остановилось. Без боли, без страха. Просто перестало биться, как насос, отработавший свой срок.

Глава 1.

Очнулась я от ощущения падения.

Будто летела вниз, в темноту, а потом — рывок, удар всем телом о что-то твёрдое, и снова темнота. Только теперь другая — не глубокая, не тёплая, а обычная, ночная. С запахом сушёных трав и воска. С тусклым огоньком свечи на столе.

Я лежала и дышала. Просто дышала. Сердце колотилось где-то в горле, и я никак не могла его унять. Воздух был холодный, влажный, пах озером и мятой. Где-то далеко, за стенами, что-то тихо плескалось — вода, наверное. Или ветер гнал рябь по воде. Я не сразу поняла, где я. Не сразу вспомнила, что со мной было. Последнее, что помнила, — крыльцо, чай с мятой, колодец. Мысль о крышке, которую надо поправить. А потом — полёт. Или приснилось?

Потолок надо мной был чужой. Деревянные балки, тёмные от времени, но чистые. Между ними — пучки сушёных трав, подвешенные на верёвочках. В детдоме у нас тоже сушили травы над плитой, только те пахли пылью и казённым супом. А эти пахли полынью, мятой и чем-то сладким. Мёдом, что ли. Или лавандой. Не разберу. Хотя нет, разберу. Лаванда. У нас в банно-прачечном комбинате всё лавандой пахло. Хороший запах. Чистый.

Я приподнялась на локтях и замерла. Что-то было не так. Что-то было совсем не так. Тело не слушалось — или слушалось, но иначе, чем должно. Оно было лёгким, слишком лёгким, как будто из меня