Из ЖКХ в маги - Виктория Крафт

Рука была молодая.

Тонкие пальцы, белая кожа, ни морщин, ни вздутых вен, ни старческого пятнышка на тыльной стороне ладони. Я смотрела на эту руку и не узнавала её. Это была не моя рука. Моя была другая — натруженная, с узловатыми суставами, со шрамом на большом пальце, с въевшейся в трещины глиной. А эта — как у барышни с картинки.

— Интересно девки пляшут, — прошептала я.

Голос тоже был чужой. Тонкий, девичий, с певучим переливом. Я услышала его и зажмурилась. Потом открыла глаза и снова посмотрела на руку. Рука не исчезла. Она была моя — теперь моя, — но я её не узнавала. Если это реинкарнация, то отдел кадров явно напутал с анкетой.

Внутри поднималась паника. Я чувствовала её где-то в животе, холодную и липкую. Паника — это когда не понимаешь, что происходит. Когда всё, что ты знала о мире, вдруг перестаёт работать. Я, Алевтина Ковалёва, инженер-гидротехник, директор водоканала, орденоносец, восемьдесят шесть лет прожила на этой земле и думала, что меня уже ничем не удивишь. Оказалось — есть чем. И кому-то там, наверху, очень весело.

— Так, — сказала я.

Голос дрогнул. Я сжала зубы и повторила:

— Так. Спокойно. Разберёмся. Не впервой.

Паника не ушла, но отодвинулась. Я всю жизнь так делала: когда страшно — говори с собой вслух, командуй, приказывай. Мозг привыкает подчиняться. Даже если это твой собственный мозг. А с моим мы как-нибудь договоримся — чай, не чужие.

В углу стояло ведро.

Я уставилась на него. Ведро было деревянное, с железным обручем, чисто вымытое. Рядом — кружка, рушник на крючке. Всё аккуратно, всё на своих местах. И только само наличие ведра в жилой комнате говорило о том, что удобства здесь — понятие относительное. Очень относительное. Как теория Эйнштейна.

— Ну да, — сказала я. — Деревня. Или хутор. Сортир, значит, на улице. А зимы здесь, надо полагать, бывают.

Я посидела ещё немного, привыкая к телу. Потом спустила ноги с кровати. Пол был деревянный, чисто выскобленный, с половиками. Пальцы ног — босые, я только сейчас заметила, что босые, — коснулись тёплой ткани, и я вздрогнула. Ощущения были другие. Кожа чувствовала всё иначе — тоньше, острее. Как будто с меня сняли старую, грубую перчатку, и теперь каждое прикосновение било прямо в нервы.

Я встала. Колени дрожали, но держали. Сделала шаг. Ещё шаг. Тело постепенно вспоминало, как ходить. Или это я его учила заново. Странное чувство: ты идёшь, а ноги не твои. Ты хочешь шагнуть широко, по-хозяйски, а выходит мелко и осторожно. Ты хочешь расправить плечи, а они и так расправлены — только по-девичьи, не так, как ты привыкла.

— Ходим, как барышня на выданье, — пробормотала я. — Ладно. Может, и жениха найдём. С приданым в виде ведра.

Я подошла к столу. Взяла глиняный кувшин. Руки двигались плавно, и это тоже было чуждо. Я привыкла к тому, что мои движения — точные, скупые, без лишней грации. А теперь я ловила себя на том, что даже кувшин беру как-то иначе — мягче, что ли. Как будто не кувшин, а хрустальную вазу. Тьфу.

— Ладно, — сказала я. — Привыкнем. Было бы к чему привыкать.

Налила воды в кружку. Вода была холодная, прозрачная, пахла правильно — ни железа, ни гнили. Я выпила, и холодок пробежал по горлу, по груди, растёкся внутри. И вдруг — странное, неожиданное чувство: радость. Чистая, беспричинная радость от того, что вода холодная, что она пахнет мятой, что я жива. Я даже замерла на мгновение, не понимая, откуда это взялось. Раньше я воду просто пила. А теперь — чувствовала.

— Старею, — сказала я саркастически. — Вернее — молодею. Уже воде радуюсь.

Потом подошла к двери и распахнула её.

Ночь встретила меня влажной прохладой и запахом озера. Оно лежало сразу за забором — большое, серебристое, гладкое как зеркало. Луна над ним была одна, обычная, с желтоватым боком. Но небо вокруг неё жило: звёзды горели ярко, слишком ярко, и были цветными. Синие, как сапфиры, зелёные, как изумруды, розоватые, как шпинель, золотистые — таких я вообще никогда не видела. Они висели в чёрной вышине и мерцали, переливались, будто кто-то рассыпал по небу горсть драгоценных камней и забыл собрать.

Я стояла, задрав голову, и не могла оторваться. Ни Большой Медведицы. Ни Полярной звезды. Ничего знакомого. Только россыпь самоцветов на чужом бархате.

Красиво. До дрожи красиво. И от этой красоты становилось ещё страшнее.

— М-да, — сказала я в пространство. — Если это рай, то дизайнер у них — большой оригинал.

Я опустила взгляд. Сердце снова забилось быстрее. Чужое небо — это не деревня. Это не соседний район. Это вообще не Земля.

— Однако, — прошептала я. — Это куда ж меня занесло? И обратный билет, надо понимать, не предусмотрен.

Голос сорвался, и я замолчала. Нечего разговаривать с самой собой на пороге. Надо думать.

Я вернулась в дом. Села на кровать. Руки положила на колени — и снова удивилась тому, какие они лёгкие, тонкие, белые. Как у фарфоровой куклы. Я сжала пальцы в кулаки, разжала. Кожа на костяшках натянулась, и я увидела, как под ней перекатываются сухожилия. Молодые, упругие. Лет двадцать, не больше. Вся жизнь впереди. Опять.

Мне снова стало страшно. И одновременно — стыдно за этот страх. Я, Алевтина Ковалёва, которая прошла девяностые, которая поднимала насосные, которая договаривалась с военными, — и вдруг боюсь. Чего? Того, что снова молодая? Того, что небо чужое? Того, что ничего не понимаю?

— Соберись, — сказала я себе. — Соберись, старая ты дура.

«Старая» — это я зря сказала. Я поднесла руку к лицу и провела пальцами по щеке. Кожа была гладкая, прохладная. Ни морщин. Ни складок. Я потрогала лоб, виски, шею — всё молодое, всё новое. И внутри что-то дрогнуло. Какое-то забытое, давно похороненное чувство. Как будто я открыла дверь в комнату, в которой не была сорок лет, а там всё ещё горит свет.

— Молодость — это, конечно, приятно, — сказала я вслух. — Но я свою уже один раз прожила. И помню, чем дело кончилось.

Я отдёрнула руку. Не время. Сначала — понять, где я.

Я встала и первым делом заглянула в сундук. Петли не скрипнули