Пятно на репутации его светлости - Алиса Князева

Вокруг — занесенная снегом улица, вдоль которой тянутся деревянные дома с резными наличниками, и только кое-где виднеются каменные, но тоже красивые. Вдалеке виднеются купола церкви, позолоченные кресты тускло поблескивают сквозь снежную пелену. Тишина, только где-то скрипят полозья на снегу.

И этот незнакомый запах… запах дыма из печных труб, лошадей, слабый запах свежего хлеба, доносящийся издалека. И ни намека на выхлопные газы автомобилей, к которым я давно привыкла. Я в какой-то большой деревне? Да нет, даже там были бы машины…

Повернув голову, вижу свое отражение в витрине злополучного фотоателье.

Меня накрывает ледяной волной осознания, более холодной, чем пробирающий насквозь ветер в феврале: я не дома. И даже не в двадцать первом веке. Я в теле девушки, которую только что выгнал из дому собственный отец за то, что она вышла замуж за почти разорившегося (если верить отцу) дворянина.

Что мне делать? Куда идти? Возвращаться в этот дом нельзя: дверь заперта, да и «отец года», судя по всему, не шутил. Оставаться на улице — замерзнуть насмерть.

Как найти дом своего мужа, если ты даже имени его не знаешь?

«Константин Дмитриевич Градов», — тут же возникает в голове.

Вздрагиваю и замираю. Как странно.

Я совершенно точно не знаю никаких Константинов Дмитриевичей, но чужая память подсказывает, что это мой муж.

Ладненько. А где этот Константин живет?

На этот вопрос в голове возникает образ перекати-поля, пересекающего пустыню.

Потрясающе.

Ветер завывает в трубах, закручивая снежные вихри. Город живет своей жизнью, где-то лают собаки, скрипят ворота, но для меня этот мир чужд и враждебен.

— Господи, — шепчу я в пустоту, и голос срывается. — И что мне теперь делать?

Глава 2

Я иду, сама не зная куда. Ноги проваливаются в снег, голова гудит, и с каждым шагом боль пульсирует сильнее, отдаваясь в виски.

Холод уже не просто щиплет щеки — он забрался под пальто, под непривычное платье, под кожу.

Я не чувствую пальцев ног. Руки, засунутые в карманы, чувствуют себя не лучше.

Мимо проходят мужчины в длинных пальто и высоких шапках, иногда косясь на меня. Кто-то тащит санки с дровами. Баба в ватнике и огромных валенках торгует с лотка калачами, притоптывая на месте, чтобы согреться. Откуда-то пахнет жареными пирожками, и желудок сжимается в болезненном спазме — похоже, я давно не ела.

Понять бы еще, как возможно то, что происходит со мной. На сон уже не списать. Холод, голод и боль в ушибленном затылке более чем реальны.

Город пахнет лошадьми, навозом, дымом и еще чем-то сладковатым? Извозчики перекликаются, сани скрипят полозьями по утрамбованному снегу, где-то звенит колокольчик.

Я захожу в какой-то переулок, потом на другую улицу, потом дальше. Мои надежды на память, которая может включиться в любой момент, стремительно тают. Теперь я просто иду, потому что стоять на месте — значит замерзнуть окончательно.

Куда идти? Как найти этого… мужа? И как я объясняться?

«Здравствуйте, я ваша жена, только я не совсем она, я из другого времени, и вообще понятия не имею, что тут происходит»?

В лучшем случае меня сдадут в сумасшедший дом. В худшем, наверно сожгут на костре. Вместо чучела Масленицы. Память совершенно бесполезно подсказывает, что сейчас самое начало масленичной недели.

Я поднимаю глаза и замираю.

Передо мной красивое двухэтажное здание с высокими окнами и лепниной на фронтоне. А над входом — вывеска. Старая, но аккуратная, с витиеватой вязью: «Светлоярское художественное училище». Вот она-то и заставила мое сердце пропустить удар.

Я забываю о холоде, о боли, о том, что стою посреди улицы, как потерянная. Смотрю на эти окна, за которыми, должно быть, пахнет краской и скипидаром, стоят мольберты, лежат этюдники… Мой мир. Кусочек прошлого и привычного в чужом и враждебном месте.

Как бы мне туда попасть?

В висках стучит, перед глазами плывут круги, но я не могу отвести взгляд. Я представляю, как вхожу туда, как сажусь за мольберт, как беру в руки кисть…

Да, я должна найти способ попасть в это здание. Понять, почему я вообще здесь оказалась, но в училище я обязана заглянуть непременно.

— … не могу-с! Никак не могу-с, Константин Дмитриевич!

Голос выдергивает меня из оцепенения. Я моргаю и только теперь замечаю, что перед входом в училище стоит экипаж. Темный, лакированный, с поднятым верхом, запряженный парой лошадей. А рядом с экипажем разговаривают двое.

Один — пожилой, в длинном пальто и очках, с бородкой клинышком, похожий на преподавателя гимназии, машет руками и что-то горячо доказывает.

А второй… Я смотрю на него и забываю, как дышать.

Высокий привлекательный блондин с безупречной осанкой. Не удивлюсь, если военный, к ним у меня слабость. Широкие плечи обтянуты темно-серым пальто. Ветер треплет его светлые, почти белые волосы. Профиль — точеный, как на старинных медалях: прямой нос, твердая линия челюсти, высокий лоб. Он с непроницаемым лицом слушает пожилого мужчину, и во всей его фигуре чувствуется такая породистая, уверенная властность, что мне сразу хочется перенести это ощущение на картину.

И дело даже не в красоте, — хотя он красив той холодной, северной красотой, от которой перехватывает горло — а в том, какое впечатление возникает при взгляде на него.

Пожилой мужчина раскланивается и уходит, семеня по тротуару. А блондин поворачивает голову и смотрит прямо на меня.

Наши взгляды встречаются. И в его глазах — серых, почти прозрачных, мелькает узнавание. Затем он делает шаг ко мне.

Лицо его темнеет, становится жестким, хищным. В три широких шага он пересекает разделяющее нас расстояние, и я даже не успеваю отшатнуться — его пальцы смыкаются на моем плече чуть выше локтя.

— Ты что здесь делаешь? — голос низкий, с морозной хрипотцой, и в нем нет ни капли тепла. Только лед и глухое раздражение.

Я открываю рот, чтобы спросить, кто он и какое право имеет меня хватать, но блондин уже тащит меня к экипажу. Первое впечатление уже горит синим пламенем, и вот он уже не привлекательный мужчина, а мерзавец, которому стоит дать по морде.

Пытаюсь вырваться — куда там. Его рука сжимает, как тиски, каблуки скользят по льду, я спотыкаюсь, но он держит крепко, почти волоком тащит за собой.

— Пустите! — голос звучит жалко.

Он не отвечает. Только дергает сильнее, заставляя меня влететь в открытую дверцу экипажа. Я вваливаюсь внутрь и больно ударяюсь о какой-то поручень. Ничего себе! Посреди дня и похищение?

В экипаже полумрак, пахнет кожей и… перегаром. Напротив меня, развалившись на сиденье, сидит еще один мужчина. Молодой, красивый, но какой-то… размякший, что ли. Растрепанные светлые волосы лежат небрежными кудряшками, пальто распахнуто, глаза мутные, блестящие. Он смотрит на меня и пьяно щурится.

— Костя! — голос у него громкий и высокий. — Ну чего