Пятно на репутации его светлости - Алиса Князева

Он наклоняется ко мне, тянет руку, и я с размаху бью по ней.

— Только тронь! — шиплю я, глядя прямо в его пьяные глаза. — Рискни еще раз — хуже будет!

Вот еще! Будут меня всякие незнакомцы хватать и лапать!

Он застывает, глупо хлопая ресницами. Раскрыв рот, смотрит на меня, потом на свою руку, потом снова на меня.

— Ох… Настаська, ты, что ли? — бормочет он. — А ты чего тут…

В экипаже резко становится тесно. Блондин с улицы резким толчком врывается в наше пространство и пронзает второго взглядом будто булавка бабочку.

— Сиди смирно, Сергей, — говорит блондин. Голос тихий, но в нем такая угроза, что даже у меня мороз по коже. — Напился до скотского состояния и еще скандалить вздумал? Мало мне твоих вчерашних подвигов?

Пьяный — Сергей, значит — вжимается в угол и замолкает, только смотрит исподлобья, как побитый щенок. Блондин поворачивается ко мне.

И вот тут до меня доходит. Костя. Константин Дмитриевич Градов. Может ли судьба сложиться так, что это и есть мой муж?

Он смотрит на меня сверху вниз, и в его серых глазах только холодное, тяжелое бешенство. Он не просто зол, он в ярости. И, боюсь, я не представляю, чем это может обернуться.

— А теперь ты, — говорит он тихо, и от этого тихого голоса мне хочется вжаться в сиденье, как его брату. — Объясни мне, Настя, что ты делала одна на улице, без сопровождения, без малейшего понятия о приличиях? Я же сказал сидеть дома! Почему ты шляешься по городу, как последняя…

Он не договаривает, но я и так понимаю. Как девка легкого поведения. Именно так его брат меня и воспринял.

Если бы у меня самой был ответ на этот вопрос.

Визуал героев

Познакомимся поближе?

Анастасия Федоровна Градова

Его Светлость Константин Дмитриевич Градов

Глава 3

Я смотрю на него, и во мне закипает злость. Страх гаснет, уступая место глухому, отчаянному возмущению. Я целый час брела по морозу с больной головой, меня выгнал из дому родной отец, я чуть не замерзла насмерть, а этот красивый, надменный тип смеет меня отчитывать?

— Ты… — начинаю я, и голос мой дрожит, но не от страха. — Вы… — я запинаюсь, не зная, как к нему обращаться. — Я не знала, где ваш дом и куда идти! Меня…

Я замолкаю, потому что договорить — значит признаться в том, чего я сама не понимаю. Как объяснить этому человеку из девятнадцатого века, что я — не его жена? Что та, на ком он женился, погибла под снегом и сосульками, а я — самозванка в чужом теле? И стоит ли вообще это говорить?

Он смотрит на меня, и в его глазах мелькает что-то… сомнение? Он замечает снег на моих волосах, на пальто, мои посиневшие губы, дрожь, которую я не могу унять. Его взгляд опускается ниже, и вдруг его лицо меняется.

Он резко протягивает руку и касается моей головы — там, где болит сильнее всего. Я вздрагиваю и шиплю от боли. Его пальцы на мгновение замирают, а когда он убирает руку — на перчатке темное пятно.

Кровь. А я даже не заметила.

— Ты ранена, — говорит он. Это не вопрос, констатация факта, и в голосе его уже не лед, а что-то другое. Не тепло — но хотя бы не убийственный холод. — Как?

Я молчу. Что я могу сказать? «На меня сосулька упала, когда я поменялась телами с вашей женой»?

— Константин Дмитриевич, — тихо говорю я, и это обращение дается мне с трудом, — я не знаю, что произошло. Я очнулась на крыльце отцовского дома, меня выгнали, я пошла искать… искать вас, но не знала дороги. И очень болит голова.

Я говорю правду. Частично. И смотрю на него в упор, не отводя взгляда.

Он смотрит на меня долго, изучающе. А глубине его серых глаз я вижу работу мысли. Он оценивает, просчитывает, взвешивает. Я для него — проблема. Еще одна в и без того тяжелой жизни.

— Хорошо, — наконец говорит он сухо. — Дома разберемся.

Пронесло? Меня ругать не станут?

Он стучит в стенку экипажа, и тот трогается с места. Меня качает, я хватаюсь за сиденье, чтобы не упасть. Сергей в углу пьяно посапывает, закрыв глаза. А Константин Дмитриевич напротив, прямой, как статуя, и смотрит куда-то в окно, на проплывающий мимо заснеженный город.

Я в экипаже с мужем, который меня ненавидит, и его беспутным братом, который принял меня за продажную девку. Надо бы подумать о том, как я сюда попала и что теперь делать, но голова просто раскалывается. Пальцы не чувствуют тепла, и я понятия не имею, что ждет меня в доме этого холодного, властного человека, который сейчас даже не смотрит в мою сторону.

Но, кажется, это единственный шанс не замерзнуть насмерть на улицах чужого города. Там на месте разберемся.

Я зажмуриваюсь и прижимаюсь к стенке экипажа, пытаясь унять дрожь.

Экипаж останавливается, и меня бросает вперед от резкого толчка. Я не видела, куда мы ехали — замерзла так, что мысли в голове превратились в ледяную кашицу, и только боль пульсировала в такт ударам сердца. Гулко, тяжело и почти невыносимо.

Дверца распахивается, и холодный воздух врывается внутрь, заставляя меня вздрогнуть. Константин Дмитриевич выходит первым, даже не взглянув на меня, и я на секунду думаю: неужели оставит здесь, в экипаже, как ненужный багаж?

Но нет. Его рука снова хватает меня за локоть, и я буквально вылетаю на снег. Ноги не держат, подкашиваются от слабости, но он не дает мне упасть. Подхватывает за талию, и я на секунду прижимаюсь к его груди, чувствуя запах морозной свежести и еще чего-то древесного и терпкого.

А в следующую секунду он уже тащит меня к крыльцу, второй рукой волоча упирающегося, мычащего Сергея. Странная процессия: пьяный, замерзшая и разъяренный мужчина между нами.

Дом огромный. Белокаменный, с колоннами, с широким крыльцом, на котором нас уже ждут. Дверь распахивается раньше, чем мы успеваем подняться.

— Костя! Господи помилуй, что ты опять творишь⁈

На пороге стоит женщина в годах. Я дала бы ей около пятидесяти, но выглядит она хорошо. Платье темное, дорогое, руки в кольцах. Лицо ее, по-прежнему красивое, встревожено. Она не отводит взгляда от Сергея.

— Сереженька! Господи, что с ним? Костя, ты опять довел его? Опять кричал? Знаешь же, у него душа тонкая, ранимая, нельзя с ним так!

Память — не моя, чужая, обрывочная