Пятно на репутации его светлости - Алиса Князева

Константин ничего не отвечает. Он просто разжимает руку, и Сергей тяжелым мешком валится на пол к ногам матери. Она вскрикивает, приседая, но тут на крыльцо выныривают двое, видимо, слуг, подхватывают пьяного брата под мышки и волокут вглубь дома.

— В комнату его, — бросает Константин коротко. — Проснется — не выпускать. И воды холодной принести, окатить, если буянить начнет.

— Костя! — Елена Петровна выпрямляется, и в глазах ее отражается не благодарность, а настоящий гнев. — Как ты смеешь! Он же не собака, а брат твой, кровь твоя! Ты всегда был с ним жесток, всегда! Это тебя отец портил, растил в строгости, а Сережа… Сережа нежный, ему ласка нужна, понимание, а ты…

— Ему нужна работа, — обрывает ее Константин. Голос его звучит устало и глухо, как камень, упавший в воду. — И голова на плечах. В училище последний шанс дали. Если он снова пропустит занятия или явится туда пьяным — выгонят. Навсегда. И никакие мои деньги его не пристроят.

— Деньги, деньги, ты только о них и думаешь! — мать всплескивает руками, и я вижу, как дрожат ее пальцы. — А что душа? Что чувства? Сережа художник, он творец, ему нельзя как солдафону…

Опа… Так мой деверь — брат по ремеслу?

Кажется, я готова простить ему паршивое знакомство. Если у него здесь ещё и мастерская имеется…

— Маменька, — Константин перебивает ее, и в голосе появляется железо, — художник или нет — время покажет. Два года назад он мнил себя писателем, но так и не закончил ни одной работы. Пока что он только пьет и проигрывает в карты то, чего у нас уже нет. И если вы будете продолжать его жалеть, он сядет на шею вам окончательно. И кормить его станет нечем.

Константин замолкает и наконец переводит взгляд на меня. Я хлопаю глазами, всё ещё держась за его плечо, потому что ногам своим не доверяю. Снег на пальто растаял, и теперь я мокрая, холодная, дрожащая, с прилипшими ко лбу волосами и, наверное, дико бледная.

Елена Петровна только сейчас меня замечает. Ее взгляд скользит по мне, как по пустому месту: оценивающе, холодно, без капли участия.

— А эта что здесь делает? — голос ее становится тонким, брезгливым. — Опять скандалить будет? Костя, я тебе говорила, не надо было на ней жениться. Из купчих все они меркантильные, безродные, никакого воспитания… Темное царство…

— Довольно, — голос Константина хлещет, как плеть. Мать замолкает на полуслове, обиженно поджимая губы. — С ней я сам разберусь. Пошли за доктором. Сейчас же. У нас здесь любопытный случай.

Глава 4

Константин практически тащит меня вверх по лестнице. Я еле перебираю ногами и спотыкаюсь о каждую ступеньку, но он держит меня крепко, почти несет, и я даже рада этому — сама бы я не поднялась.

В доме значительно теплее, но не как в квартире с центральным отоплением, конечно. Но и тут Константин не дает мне передышки и тащит дальше, даже не дав разуться. Это ничего, так и надо? Мы выходим в коридор, пересекаем проходную комнату… Мой взгляд по профессиональной привычке цепляется за картины, но и их я толком не могу рассмотреть.

Наконец, мы останавливаемся, войдя в небольшую, но светлую комнату. С высокой кроватью под балдахином, тяжелыми шторами на окнах и большим туалетным столиком с зеркалом. Ещё есть настоящая ширма, небольшой шкаф, очень маленький столик, стулья.

Спальня. Наша? Нет, откуда-то я знаю, что это моя комната. Вернее той, кто должна быть вместо меня.

Константин усаживает меня на стул у окна.

— Посиди, — говорит он коротко и выходит в смежную комнату.

Я остаюсь одна и оглядываюсь. Чужая комната, чужая жизнь. На туалетном столике — щетка для волос с серебряной ручкой, флакончики, баночки. Все чужое, принадлежащее той, другой, настоящей жене.

Дверь открывается, входят две девушки — одна постарше, в строгом темном платье, другая совсем молоденькая, в переднике. Горничные? Или как тут их назвать правильно?

— Барыня, позвольте помочь вам переодеться, — говорит старшая, подходя ко мне. В голосе ее почтительность, но глаза настороженные, изучающие.

Я киваю, потому что говорить сил уже нет. Девушки ловко расстегивают мое мокрое пальто, снимают ботинки, помогают выбраться из тяжелого, намокшего платья. Я сижу, как кукла, позволяя им делать со мной что угодно. Меня переодевают в сухое — длинную сорочку, корсет, платье, но я почти не чувствую этого. Только когда на плечи накидывают теплую шаль, немного прихожу в себя.

— Благодарю, — шепчу я, и девушки переглядываются. Наверное, прежняя Настя нечасто говорила спасибо.

Они уходят так же тихо, как появились, и я остаюсь одна. В сухом, в тепле, но внутри все равно трясет. Все время кажется, что вот-вот, и я проснусь. Окажусь дома, закончу картину, а потом опять не высплюсь и побегу на работу.

Дверь открывается, и я вздрагиваю. Это Константин. В руках у него белая тряпица, ножницы, какие-то склянки. Он ставит все это на столик и подходит ко мне.

— Сиди смирно, — приказывает он и садится напротив.

Его пальцы уверено, но осторожно касаются моей головы. Я вздрагиваю, когда он раздвигает волосы, находя рану. Боль вспыхивает с новой силой, я шиплю сквозь зубы, но терплю.

Он молча обрабатывает рану чем-то жгучим, от чего глаза лезут на лоб, потом ловко накладывает повязку. Движения у него точные, быстрые, без лишней суеты. Явно делает это не в первый раз.

Я смотрю на его руки, на сосредоточенное лицо, на складку между бровями, и вопрос вырывается сам собой, раньше, чем я успеваю его обдумать:

— Где вы научились оказывать первую помощь?

Его пальцы замирают на секунду. Он смотрит мне в глаза, и я снова тону в этом холодном, сером взгляде. Лицо его становится непроницаемым, губы сжимаются в тонкую линию.

Молчит. Я уже думаю, что ответа не будет, что он просто проигнорирует мой вопрос, как игнорировал все сегодня. Но Константин вдруг отвечает:

— На войне.

Ох… Такой молодой, и уже успел повоевать? Непросто ему пришлось.

Я хочу узнать больше, может быть, как-то поддержать его, но он явно не расположен откровенничать. Он больше ничего не объясняет, а я не решаюсь задавать вопросы.

Может, прикрывшись потерей памяти, спросить, с кем воевали? Так я, возможно, примерно пойму, в какой исторический период попала.

Но пока я раздумываю, Константин заканчивает с повязкой и отстраняется, собирая принесенные вещи.

— Ты всё ещё жалуешься на потерю памяти? — спрашивает он, не глядя на меня.

— Кажется, да. Всё как