Скальпель против магии - Аргус

Он горько усмехнулся. Судьба подкинула ему второй шанс, но декорации выбрала издевательские. Вокруг царил тысяча восемьсот девяносто четвертый год альтернативного разлива, где антисептика считалась чудачеством, аристократы уповали на магию, а простые люди мерли как мухи от банального аппендицита.

— Да фигня все это? — вдруг успокоился он, — это же у меня глюки! Начитался всякой фигни на АТ, вот мне и в коме видится всякая ерунда! Про попаданцев и магию! Всем известно, что никакой магии нет! Нужно проверить! — и он ущипнул себя за руку. Было очень больно, — черт, похоже это не глюк. А как при глюке должно быть?

Где-то наверху скрипнула тяжелая дубовая дверь. Послышались шаркающие шаги и чье-то сиплое, прокуренное дыхание. По каменным ступенькам кто-то спускался в мертвецкую.

В покойницкую вошел старик в засаленном тулупе, с трубой керосиновой лампы в одной руке и ржавыми клещами в другой. Это был Лукич, местный сторож и пьяница. Он шел целенаправленно к столу Зубова, плотоядно поглядывая на добротные кожаные сапоги, которые покойный лекарь перед дракой не успел пропить и которые теперь сиротливо стояли в углу подвала. И судя по щипцам намеревался присвоить себе и еще кое-что из бесхозного имущества.

Лукич поднял лампу выше, и тусклый желтый свет выхватил из темноты фигуру Ивана Петровича. Голый, мертвенно-бледный «труп» лекаря сидел на цинковом столе и внимательно, профессиональным взглядом кардиохирурга с брезгливостью смотрел прямо на первого увиденного им местного аборигена-мародера.

— Бон Жур, любезный! Или может лучше, гуттен морген? Вы, сукины дети, совсем обнаглели? Живого человека в мертвецкую притащили? Совсем мозги пропили, коновалы? Живого от мертвого отличить не можете, варнаки? Я вам-то сифонную двухведерную клизму со скипидаром поставлю! Промою кишечник до самого мозжечка, сучье племя! До Тулы и обратно за час бегом обернетесь!

Лукич замер. Клещи с грохотом выпали из его онемевших пальцев.

— Воды дай, любезный, — хрипло попросил Иван Петрович, с трудом сглатывая сухую слюну. — Ты зачем пришел с клещами? Зубы золотые рвать у кого? Может быть у меня? А может мне вместо воды крови твоей попить? Как думаешь, не отравлюсь? Там же чистый шмурдяк течет, наверное! Тебя, падлу, гадюка укусит и тут же сдохнет от отравления! — в прошлой жизни хирург очень любил шутить. Правда, не всем его шутки нравились. А точнее сказать, никому.

Сторож издал утробный, похожий на икоту звук, истово перекрестился, выронил керосинку и с диким воплем: «Упырь! Ожил, антихрист! Дунька! Митрич! Кол осиновый несите с молотком!» бросился вон из подвала, спотыкаясь на темных ступенях.

Борис Борисович вздохнул:

— Ну вот так всегда, еще один шуток не понимает, — аккуратно спустил ноги со стола и поморщился, когда босые ступни коснулись грязного холодного и заплеванного пола.

— Ну что, Иван Петрович Зубов, — тихо сказал он сам себе, подбирая с пола грязную, пахнущую перегаром рубаху погибшего лекаря, понюхав ее и снова брезгливо бросив ее на пол, — Посмотрим, чего стоит их магия против моего скальпеля. Поднимем этих невежд на дыбу медицинской науки! Интересно, а у них инквизиция тут есть? А то еще зажарят прогрессивного человека, как поросенка без подливы!

Надев сапоги на босу ногу и завернувшись, как в тогу, в простыню, которой он был накрыт, когда лежал на столе, хирург стал подниматься по ступенькам ведущим его в новую жизнь. Поднявшись, он со скрипом открыл дверь покойницкой и вышел на яркий солнечный свет и зажмурился. На улице было лето. Хирург оказался во дворе, вымощенном булыжником, через который пробивалась трава. Рядом, он увидел двухэтажное деревянное здание. Судя по всему, это была больница. А перед ним стоял Лукич с вилами наперевес и фельдшер с здоровенной оглоблей. Вид у них был одновременно и очень испуганный и очень решительный.

— Лукич, бей его вилами в прямиком сердце! — пробасил Митрич, — говорят, что если попадешь туда, стригуну сразу конец!

— А если не попаду? У меня руки после вчерашнего дрожат! — справедливо проблеял в ответ Лукич, — и он меня сам на вилы поднимет? Ты давай, Митрич, бей его оглоблей по башке! А я потом его вилами!

— Вы чего, стервецы удумали? Меня, главного лекаря, по башке оглоблей? А потом вилами в бок? — строго спросил Хирург грозно глядя на самозванных борцунов с нечестью.

— Как есть тебе говорю, Митрич, — дрожащим голосом произнес Лукич, обращаясь к фельдшеру, — упырь это, вурдалак! Из мертвых он понялся и кровушки моей хотел испить! Прямо из шеи! Так и сказал сам, а потом лаяться начал непотребно! Убить его нужно и магов потом вызвать.

— Дурак ты Лукич! Как есть дурак! — пробасил Митрич, подумав, — упыри они божьего света боятся, а солнце смотри, как жарит! Ему бы испепелиться как головешке! А он тока жмурится! И ему хоть бы хны! Да и окромя этого, нешто упыря можно вилами да оглоблей упокоить? Тут вода святая нужна, пуля серебряная, чеснок и кол осиновый. А у меня оглобля из березы! Был бы это упырь, конец нам уже наступил бы! Ваше Благородие, Иван Петрович, Вы ли это, барин?

— А кто же еще! Вы кого-то другого ждали? — рявкнул Хирург, — Ну-ка, подлецы, признавайтесь, кто из вас меня в мертвецкую сволок? И где мой отцовский брегет?

— Так не было, брегета-то? — воровато забегали глаза Лукича.

— Так вот, чтобы были немедленно! — строго сказал ему обворованный начальник, — а то я тебе глаз выну, и нерв глазной на палец намотаю! Ты мне не только мой брегет принесёшь, но и еще десять чужих!

— Обязательно поищу, может в штанах завалялся, — тут же заюлил охочий до чужого добра сторож.

— С таким сторожем и воров не нужно, — процедил лекарь.

— Так это Штольц приказал, — стал оправдываться фельдшер, — так и сказал, наконец этот нигилист чертов и бунтарь, отправился к своему хозяину — Сатане! А нам, что? Что приказали, то и исполнили.

— Иван Петрович! — вдруг раздался истошный девичий крик. Из здания больницы выскочила симпатичная молодая девушка девушка в сером платье и белом переднике и промчавшись через двор с рыданиями бросилась ему на шею, — Вы живы, живы! А я все время