Начало пути - Игорь Алмазов

лежите! — замахал он руками, хотя я и не думал вставать. — Вторые сутки как с трапа сверзились, не поднимались вовсе! Мы уж думали, за попом посылать! Ох, что ж это я… Доложиться же надо, что очнулись!

Он метнулся к двери, притормозил, обернулся.

— Вы только не вставайте, Андрей Ильич, Христом богом прошу! Я мигом!

И выскочил.

Я остался лежать и разбирать услышанное. Кое-что из этой сумбурной речи удалось уловить. Итак, меня зовут Андреем Ильичом. Я упал с трапа, поэтому у меня болит затылок, и сотрясение головного мозга. Лежу я в судовом лазарете, если судить по койке и запаху лекарственной горечи. И парень это, похоже, работает на меня. Или что-то в этом роде, но радовался моему пробуждению он искренне.

А ещё он побежал докладываться. Кому докладываться, вот первый вопрос. И как этот кто-то ко мне относится, вопрос второй, более важный.

Сам я за всё время не сказал ни слова, и это правильно. Если не понимаешь картину целиком, то собирай анамнез. В моём случае анамнез логичнее было собирать молчанием, слушая других людей.

* * *

Не знаю, кому доложился тот паренёк, но до самой ночи ко мне никто не пришёл. Парень сунулся ещё раз, напоил меня тёплой водой с привкусом бочки, перекрестил и убрался спать за переборку. Расспрашивать его я не стал, сил хватало ровно на то, чтобы лежать и думать.

Этим я и занимался.

Вокруг стояла плотная темнота, ни единого электрического отсвета. Я перебирал факты, как перебирал бы анамнез у тяжёлого больного. Днём всё освещение составляла свеча в фонаре. Значит, электричества нет.

Я лежал на подвесной койке, на верёвках. Склянки с лекарствами в шкафу были убраны за деревянную решёточку, чтобы не побились в качку. Аптечный шкаф был из тёмного дерева, явно ручная работа.

Значит, я лежал в некоем подобии лазарета на корабле.

И ещё речь парня.

«Дык, сверзились, за попом».

Так в моём времени не говорили даже в самой глухой деревне.

По отдельности каждую мелочь я мог бы объяснить. Вместе они складывались в диагноз, который мне очень не хотелось ставить.

Я приподнялся, переждал дурноту и дотянулся взглядом до переборки у шкафа. Там белел приколотый лист, исписанный от руки, красивым почерком с завитушками. Опись лазаретного имущества. Писарский почерк, ять через слово. А в самом низу дата.

«Июля 2 дня 1817 года».

Тысяча восемьсот семнадцатый год…

Больше в вертикальном положении я находиться не мог, а потому лёг назад. Меня заколотило, по спине пошла испарина, сердце зачастило. Телу надо дать пережить эту новость, хотя голове надо было оставаться спокойной.

Отставить панику, доктор. Работаем с тем, что есть.

А есть у нас вот что. Я умер и очнулся в чужом молодом теле, на корабле, за два века до собственного рождения. Звучит как бред, любой психиатр с удовольствием поставил бы мне диагноз. Только бред не пахнет дёгтем, не качает койку и не бьёт в колокол время от времени. Слишком уж подробно для бреда.

Значит, принимаем как рабочую гипотезу и живём дальше. Опасность теперь другая. Я ничего не знаю ни про место, где оказался. Ни про этого Андрея Ильича, в чьём теле я, по-видимому, нахожусь. И любой мой неверный шаг здесь заметят. А заметив, определят меня самое малое в лечебницу для душевнобольных. Про худшие варианты в этом веке я тоже наслышан.

Единственное моё преимущество, как ни странно, мой пробитый затылок. После такого удара провалы в памяти никого не должны удивить.

Наверное. Утром осторожно проверю на том самом парне.

А пока спать. Организму надо набираться сил.

* * *

Утро началось с запаха каши.

— Проснулись? — обрадовался вчерашний паренёк. — Я каши принёс, велено вас кормить, как глаза откроете. Кушайте, Андрей Ильич, кушайте, вам сила нужна.

Каша была ячневая, разваренная, с куском масла. Я принялся за еду, и осторожно начал свою разведку.

— Ты уж не серчай, любезный, — заговорил я между ложками. — Голова после удара как решето. Тебя как звать, напомни.

Удивительно, но сам я начал говорить на местный лад без каких-либо усилий. Похоже, память предыдущего владельца тела позволяла мне владеть этим языком.

— Дык Прошка я! — парень прижал ладонь к груди и, кажется, даже обиделся. — Служитель лазаретный, при вас же состою, почитай с самого прихода вашего! Неужто забыли?

— Кусками помню. Что-то ясно, а что-то как отрезало.

— Ох ты ж… — Прошка сочувственно поцокал языком. — А вы не пужайтесь, Андрей Ильич. Опосля эдакого удара, сказывают, иные и родную мать не враз вспоминают. У нас в деревне мужика бревном приложило, дык он опосля цельный месяц жену чужим именем звал. За это она ему чуть ещё раз по голове не ударила! Но отошло потом. И у вас отойдёт!

Вот и проверка, лучше не придумаешь. Моё оправдание действительно подходило в этом случае. Слава мужику с бревном!

— Твоими бы устами, — сказал я. — Ну, помогай тогда вспоминать. Судно наше как называется?

— Шлюп «Камчатка»! — с готовностью отозвался Прошка. — На кронштадтском рейде стоим.

Шлюп, значит. Я отправил в рот очередную ложку каши, чтобы за это время успеть немного подумать. Военный трёхмачтовый корабль, поменьше фрегата. Рейд, стало быть, это якорная стоянка против гавани. Кронштадт… остров-крепость под Петербургом, главная база флота. Пока всё сходилось с датой на описи.

— А снаряжают нас куда? Поход какой?

Прошка расцвёл на глазах.

— Дык кругом света идём! В вояж кругосветный! На Камчатку, в Америку русскую! Года на два, сказывают, наше путешествие выйдет. Оттого и грузимся денно и нощно, к концу августа выйти должны. Утонуть страшно, конечно, да капитан того не допустит. Сам Василий Михайлович командует!

— Василий Михайлович…

— Головнин же! — фамилию Прошка произнёс особым тоном. — Неужто и капитана запамятовали? Ох, беда с вашей головой, Андрей Ильич…

Головнина я помнил, много про него читал. Но подумаю об этом, когда снова буду наедине с собой. Сейчас важнее было другое.

— А я при лазарете кем состою? Ты вот служитель при мне. Сам-то я кто?

— Дык подлекарь вы! — Прошка всплеснул руками. — Помощник при Иване Ивановиче Завалишине, при старшем лекаре нашем. Он на всю команду один лекарь, а вы при нём.

Подлекарь. Помощник лекаря, фельдшер при враче, если перевести это на мой лад. Нижний чин, или же просто руки на подхвате. Я обдумал это, и сделал вывод, что всё не так уж и плохо. Я имею отношение к медицине, а ведь это моё дело.

Я читал записки Головнина, и помнил многие фамилии оттуда. Странно, не