Начало пути - Игорь Алмазов

— А Иван Иванович у нас… — начал я.

Прошка вдруг заёрзал на сундуке.

— Вы кашу-то доедайте, Андрей Ильич…

От меня это не укрылось.

— Прошка. Что ты ещё не досказал? Честно ведь говорю, вообще ничего не помню. Договаривай давай!

— Ну… — он вздохнул и всё-таки ответил. — Вы только не серчайте. Иван Иванович вас не жалует. Опосля того случая в госпитале особенно. Он вас и к делу лазаретному не подпускает, вы бумаги переписываете да сундук аптечный считаете… Забыли?

— О каком случае в госпитале ты говоришь?

Парень прикусил язык и уставился в пол.

— Не моего ума дело, — пробормотал он. — Вы уж сами… Ой, мне ж бельё принимать надобно!

Он забрал у меня пустую миску и тут же выскочил за дверь.

Я остался сидеть с новой информацией. Случай в госпитале, про который служитель боится говорить вслух. Лекарь, который меня не жалует, причём настолько, что об этом знает даже прислуга. Всё это очень полезная информация.

Ответ пришёл ко мне сам, раньше моих версий.

Меня накрыло чужой памятью. Белый зал морского госпиталя. Визг пилы по кости. Чей-то крик сквозь кожаный ремень, зажатый в зубах. Брызги крови на моём фартуке. Пол уходит из-под ног, потолок валится набок, и следом накрывает жаркая волна стыда.

Стыд был чужой. Стыдился прежний хозяин тела, и вместе со стыдом в меня перетекло его знание. Испытания на степень лекаря он не выдержал. На практической части, при ампутации, лишился чувств, и конференция академии степени ему не дала. Поэтому он и выпущен подлекарем, а не полноценным лекарем. Не выдержал вида крови…

Повторное испытание дозволяется пройти по прошествии службы и по одобрительной аттестации начальства.

Стыд я прогнал. Мне он ни к чему, это был стыд предыдущего владельца тела. А вот информацию из этого воспоминания я извлёк.

По аттестации начальства. Моё начальство здесь это Иван Иванович Завалишин. Человек, который меня не жалует настолько, что об этом судачит даже прислуга.

Вот и цена того обморока. Моя будущая степень, выход из нижних чинов, вся здешняя карьера упирается в подпись человека, которому я противен. Хорошенькое наследство мне досталось, ничего не скажешь!

* * *

Иван Иванович пожаловал после полудня, и я услышал его раньше, чем увидел.

— … а ежели простыни опять сырые, я тебя, братец, самого в котёл заместо белья засуну! — прогремело за переборкой, и в лазарет вошёл сухой человек лет пятидесяти в тёмном форменном сюртуке.

Я невольно принялся его осматривать. Кожа землистая, веки набрякшие, белки с желтизной. На пальцах правой руки бурые табачные пятна. Печень пошаливает, сон дурной, и характер судя по всему тоже не сахар.

— Очнулись, — сказал он вместо приветствия. — Извольте сесть, Вершинин. Осмотрю.

Осматривал он по всем правилам своего века, и я следил за этим с жадным любопытством. Пальцы легли на моё запястье, глаза на песочные часы из сундучка. Пульс он считал долго, шевеля губами. Потом оттянул мне веки, по очереди, поворачивая моё лицо к свече. Велел показать язык. Ощупал затылок, шишку помял так, что у меня искры посыпались из глаз.

— Не вертитесь.

Работал он уверенно. Это была совершенно чужая для меня медицинская школа, но действовал явно по алгоритму. Пульс, зрачки, язык, затылок. Я ловил каждое его движение, выжимая всё по максимуму.

— Кость черепа цела, — заключил он наконец. — В голове, полагаю, сотрясение. Посему назначаю покой и диету. И кровь отворим, дабы отвести дурные соки от головы. Прохор! Ланцет и тазик!

Вот и реалии медицины этого века.

Кровопускание. Любимый ответ здешней медицины на всё подряд, от горячки до меланхолии. Сотрясению оно не поможет никак, зато ослабленное тело подкосит наверняка. Только заявить такое вслух я не мог. Подлекарь, поучающий лекаря, это скандал. Подлекарь-недоучка, поучающий лекаря, это готовая строка в любую бумагу против меня.

— Иван Иванович, — я постарался, чтобы голос звучал слабо, и притворяться почти не пришлось. — Покорнейше прошу, увольте от кровопускания. Я после падения и без того слаб, боюсь, не снесу. Дурнота отступает. Ещё день полежу и подымусь.

Лекарь замер и посмотрел на меня долгим взглядом. За переборкой уже гремел тазиком Прошка.

— Вот как, — медленно проговорил он. — Стало быть, учёный подлекарь нынче сам себе делает назначения! И мои ещё отменяет!

— Никак нет. Только прошу снисхождения к слабости, — решил выкрутиться я.

Он помолчал, некоторое время смотрел на меня. Потом махнул Прошке, чтобы ничего не нёс.

— Извольте. Раз уж охота вам ходить с дурными соками, ходите! — он поднялся с сундука. — В академии нынче, я гляжу, многому учат… Одной бестолковой ерунде! С трапов падать учат. Старшим перечить учат. Одному не учат. Делу нашему медицинскому!

Из этой фразы я сделал ещё один вывод. Злость в нём сидела давняя, устоявшаяся, вовсе даже не про сегодняшний отказ от кровопускания. Одним обмороком при ампутации такую злость не объяснить, тут есть что-то ещё.

Что ж, разберёмся.

— К службе вы покамест не годны, — сказал лекарь уже от двери. — Посему запомните. К больным не подходить. Лекарств и инструмента не касаться. За аптечный сундук отвечает отныне Прохор. Выздоравливайте, Вершинин. Не торопясь.

Дверь закрылась. Последние два слова он произнёс с такой интонацией, что перевода мне не потребовалось.

Это означало «Лучше бы ты, голубчик, не выздоравливал вовсе».

Через минуту в дверь просунулся Прошка с круглыми глазами.

— Андрей Ильич… — зашептал он, оглядываясь на переборку. — Вы только не сказывайте, что я болтал. Поговаривают на корабле, мол, Иван Иванович на вас бумагу подал, рапорт. Чтоб вас до похода списать и другого помощника взять. Он уже и кандидата присмотрел, Владимир Скородумов величать вроде. Он и в прошлом плавании на «Диане» с капитаном ходил. Ждут, что капитан решит…

Великолепно. Я вновь лёг на койку и уставился в потолок.

Меня хотят списать до выхода в море, и назначить нового подлекаря. Решение теперь за капитаном, небезызвестным Головниным.

* * *

К вечеру того же дня я всё-таки смог выбраться наверх, на пробу. Прошка страховал меня на трапе, смешно растопырив руки.

Палуба встретила меня светом и ветром, и я на секунду зажмурился после лазаретного сумрака. Затем глаза постепенно привыкли, и я осмотрелся.

Надо мной уходили в небо три мачты, перетянутые паутиной снастей, и по паутине ползали люди. На такой высоте они казались совсем крошечными. Кругом лежал рейд, серая балтийская вода, и на ней стояли корабли под андреевскими флагами. Пахло смолой, пенькой и морем.

Так вот ты какой, девятнадцатый век…

На меня косились. Двое матросов у мачты